Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Гидеон не пошевелился. Он смотрел, как она подходит, как скользит по его запястьям металлическими кольцами. И не сопротивлялся. Ни тогда, когда цепь сжала его руки, ни когда она начала опутывать их, притягивая к изголовью кровати. Серебро прожигало кожу — сжигало плоть медленно, до кости. Там, где оно касалось его, оставались алые ожоги, дымящиеся, как обугленные раны.

Он терпел. Без звука. Без дрожи. Как будто боль ничего не значила — или как будто она была для него частью ритуала.

Аделин смотрела на него сверху вниз, в ее глазах сверкала тень торжества.

Она опустила взгляд на свои руки — и медленно начала снимать перчатки. Не торопясь. По одному пальцу. Сначала правую. Потом левую. Тонкое кружево шуршало, как дыхание, сползая с ее кожи.

В этом движении было куда больше эротизма, чем в ее обнаженном теле. Словно с каждой снятой перчаткой она избавлялась от остатка прошлого. От девичества. От мягкости. От памяти о том, кем была.

Она стояла перед ним — обнаженная, босая, с оголенными руками, и в ее взгляде не было ни капли стыда. Только сила. И холодная, почти безжалостная уверенность.

— Скажи мне, — прошептала она, наклоняясь к нему, — что с тобой делает солнечный свет?

Он приоткрыл глаза. Взгляд Гидеона был тяжелым, мутным от терпения и боли, что прожигала его запястья.

— Не убивает, — ответил он после паузы. Голос его был хриплым, сухим, как песок. — Но причиняет боль. Постоянную, жгучую. Пусть и меньшую, чем серебро. Солнце не убивает нас… оно ослабляет.

Аделин улыбнулась. Нет, не нежно — торжественно, чуть хищно, как женщина, знающая, что держит власть в руках.

— Я могу быть твоим солнцем, — произнесла она почти ласково.

И, не сводя с него глаз, медленно провела кончиками пальцев по его телу — от ключицы вниз, к груди, вверх по руке, туда, где кожа под серебром уже темнела, начинала пузыриться. Ее прикосновение было легким, почти невесомым — но в этом касании чувствовалась не нежность, а сила. Власть. Намерение.

Аделин склонилась над ним, будто над книгой, которую знала наизусть, но все равно перечитывала — для удовольствия. Ее пальцы скользили по его груди, обрисовывая ребра, едва касаясь кожи. Она чувствовала, как под ее прикосновениями дрожит плоть, как напрягаются сухожилия на его руках, прикованных к изголовью серебряной цепью.

Она провела ладонью ниже, по животу, мимо пупка, остановившись у бедра — слишком близко, чтобы это было безразлично, но слишком далеко, чтобы назвать это прикосновением. Гидеон не отреагировал. Его лицо оставалось каменным, но в этом молчании было нечто почти вызывающее, будто он принимал ее игру — и ждал, как далеко она осмелится зайти.

Гидеон не произнес ни звука. Лицо его оставалось непроницаемым, но тело выдало его. Он чуть выгнулся навстречу ее ладони, подался вперед — не умоляюще, а как зверь, чувствующий зов инстинкта. Он не сопротивлялся и не просил. Лишь терпел.

Ее пальцы все-таки коснулись паха — мягко, исследующе, как будто она впервые соприкасалась с этим телом. Она не сжимала, не ласкала по-настоящему, лишь скользила подушечками, обводя контуры, дразня. Он напрягся, выгнулся навстречу — не прося, не умоляя, но поддаваясь ей, ведомый.

Аделин чуть улыбнулась, чувствуя, как под ее ладонью растет напряжение. Она опустилась ниже, выдохнув ему в пах теплым воздухом, будто поцелуй. Кончиком языка коснулась бедра, едва заметно, — и снова отстранилась, как будто отняла нечто большее, чем дала. Она не стремилась к завершению. Не искала близости. Она — властвовала.

Медленно пальцами — по одному — она провела по внутренней стороне его бедра, чувствуя, как откликается каждый нерв. Гидеон все еще молчал. Ни стона, ни взгляда — только тяжелое дыхание и подчиненное, напряженное тело.

Аделин чуть прищурилась, наблюдая за ним. Она продолжала свои ласки — медленно, сдержанно, будто играла на тонкой струне его самоконтроля. Она не спешила, не переходила черту, и не позволяла ему большего. Она заводила его, как часовой механизм — точно, красиво, безжалостно.

Она упивалась этим. Не плотью, не возбуждением, а тем, что могла довести его до грани — и не дать ни шага дальше. Власть была ее наслаждением.

— Смотри на меня, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь, ощущая, как под нею глухо стучит сердце. — Ты ведь хотел огонь. Вот он. Только теперь он не греет. Он сжигает.

Аделин провела языком по чувствительной коже, задержалась, поцеловала — медленно, с преднамеренной нежностью. Затем легко прикусила — настолько мягко, что это было больше вызовом, чем болью. И все же этого оказалось достаточно: Гидеон вздрогнул, сжав кулаки, натянув цепи. Его бедра дернулись вверх, как будто тело не выдержало напряжения и вырвалось из-под власти разума.

Она выпрямилась, улыбаясь — не ласково, а торжествующе, почти жестоко. Ее глаза сверкали в полумраке, и во взгляде читалось не желание, а удовлетворение: она доказала себе, что способна управлять им до последней жилки, до последнего движения.

Не произнеся ни слова, Аделин сошла с кровати. И начала одеваться — медленно, методично, с холодной грацией, как будто собиралась на прием, а не только что оставила мужчину, прикованного к постели и изнывающего от желания.

Сначала — длинное тонкое белье, расшитое по подолу бледными цветами. Оно скользнуло по коже, как шелестящий намек на целомудрие, которое давно уже стало иллюзией.

Затем — подъюбник из плотного муслина. Она поправила складки, аккуратно расправила подол, будто создавая основу для тяжелого платья. За ним последовал еще один — из жесткого полотна, чтобы придать юбке форму, и, наконец, последний — с кольцами кринолина, звенящего при движении.

Корсет — черный, с вышивкой, натянутый поверх белья. Она затянула его сама, опытно, как если бы делала это сотни раз. Тугие шнурки, затянувшиеся на спине, приподняли грудь, подчеркивая линию талии, превращая фигуру в изящную статуэтку.

Платье — бархатное, глубокого винного цвета. Тяжелое, с вышивкой на лифе, с длинными рукавами, открытыми только в локтях. Аделин накинула его через голову и аккуратно застегнула потайные пуговицы на спине, словно наслаждаясь каждой секундой затягивания ожидания.

В завершение — перчатки. Длинные, до локтей, из черного кружева, на шелковой подкладке. Ее пальцы скользнули внутрь, и она медленно натянула их, поочередно на каждую руку, поправляя складки.

Вся сцена прошла в полной тишине.

Гидеон не проронил ни слова. Он наблюдал — молча,