Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

Это был провал. Полнейший и бездарнейший провал нашей с Марино деятельности в роли взломщиков-домушников.

– Что вы предпримете? – спросила я напрямик.

Некоторое время аудитор внимательно смотрел на меня, чуть улыбаясь уголками губ. Я затаила дыхание.

– Пока не предприму ничего, – ответил синьор Медовый кот, только что поймавший двух глупых мышат в мышеловку. – Пока я выясняю, что тут происходит. Пока ваша исповедь принята, грехи отпущены, можете идти. Но если задумаете в чём-то признаться…

Я вылетела из церкви, даже не попрощавшись.

Ветрувия и тётушка Эа ждали меня в повозке, остальные Фиоре потопали домой, не дожидаясь нас.

– Ну как? Отпустили тебе грехи? ­– спросила Ветрувия, лениво потягиваясь и подбирая вожжи.

– Да, – коротко ответила я, забираясь в повозку. – Поехали.

– Ага, поехали, – согласилась Ветрувия. – И так полдня потеряли. Придётся сегодня в самый солнцепёк поработать.

– Не придётся, у меня дела, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что делать, и кто в этом во всём виноват. – Сейчас отвозим тётушку Эа домой, потом едем в Сан-Годенцо. И это надо сделать как можно быстрее. Труви, постарайся, пожалуйста.

– Что за дела? – удивилась я.

– В качестве покаяния мне велели поставить три свечки в остерии мастера Зино и помолиться святому Амвросию, – я снова начала грести грехи, сознательно солгав.

– Они там спятили, что ли? – хихикнула Ветрувия, погоняя лошадь. – Какое-то странное покаяние.

– И не говори, – согласилась я.

– Ладно, уважим Господа Бога и его слуг, – моя подруга ловко развернула лошадь, направляя её с площади в переулок. – Хоть бедолагу Джианне похоронили, и то хорошо. А то помер не по-человечески, да ещё столько времени провалялся в леднике, как кусок протухшей рыбы.

Меня замутило, после её слов. И снова я почувствовала тот противный запах гнили. Наверное, мои волосы и одежда пропитались этим запахом. Но вымыться я уже не успею. Потому что надо срочно, прямо очень срочно поговорить с Марино Марини. Даже если он будет визжать и отбиваться.

Добросив тётушку Эа домой, мы с Ветрувией дали немного отдохнуть лошади, и сразу поехали в Сан-Годенцо. Я даже не стала придумывать предлог – варенье, там, отвезти, купить что-то на виллу...

По дороге я молчала, обдумывая ситуацию с аудитором, и Ветрувия это заметила, конечно же.

– Ты чего такая хмурая? – спросила она шутливо. – Тебе не все грехи, что ли, отпустили? Парочку оставили?

– Нет, всё простили, – ответила я ей в тон. – Они бы лучше так долги прощали, как грехи.

Моя подруга весело посмеялась, но я только и смогла, что выдавить улыбку.

Повозка протащилась по дороге ещё с полчаса, Ветрувия успела спеть все куплетцы из песенки про сладкую морковку, а потом опять спросила:

– Да что с тобой? Из-за Джианне, что ли, распереживалась? Брось! Другого найдёшь.

– Ты права, – согласилась я, только чтобы она отвязалась от меня и дала подумать.

В Сан-Годенцо мы сразу отправились к маэстро Зино, я оставила там Ветрувию с повозкой и лошадью, а сама перебежала площадь и зашла в здание адвокатской конторы.

Мне повезло – Марино был здесь, но как раз собирался уходить, я поймала его на пороге. Адвокат снова был в чёрной долгополой накидке и чёрной шапочке. Я уже знала, что так он одевается, если предстоит выступать в судебном заседании.

– Надо поговорить, – я без обиняков толкнула его в грудь, отправляя обратно в кабинет, выставила вон обалдевшего от такого обращения Пеппино и закрыла за ним дверь.

– У меня нет времени, синьора, – произнёс адвокат довольно холодно, усердно отводя при этом глаза.

– А придётся найти, – сказала я, взяла его за кружавчики на груди и заставила сделать несколько шагов назад, чтобы отошёл к противоположной стене.

– Вы что себе позволяете… – произнёс Марино весьма неуверенным тоном.

Зато посмотрел на меня.

Прямо на мои губы.

– В глаза смотри! – зашипела я на него, стараясь говорить потише, чтобы Пеппино, обожавший подслушивать под дверью, ничего не разобрал.

Бесстрашный воин против германцев, уличных хулиганов и колдовских деревьев медленно поднял взгляд.

– Фокус сюда, – велела я ему, указав правой рукой себе в правый глаз. – Ты что наболтал миланскому аудитору? Ты почему мне ничего не рассказал? Если решил взять вину на себя, то хоть как-то бы сообщил! Письмишко бы написал! Ты понимаешь, что мы себя выдали этому миланскому коту с потрохами?! Как ты адвокатом работаешь, если так легко попадаешься?

Некоторое время он молчал, хмуря брови, а потом усмехнулся.

Я готова была укусить его за эту ухмылочку! Нашёл время ухмыляться!

Он откинул голову, прислонившись затылком к стене, а я продолжала держать его за манишку – или что там у них носили в это время.

– Ну? – грозно потребовала я, потому что молчание затягивалось.

– А ты что сказала? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.

– Разумеется, взяла всю вину на себя, – огрызнулась я. – Сказала, что ты ни при чём. Только вряд ли он поверил.

– Вряд ли, – согласился Марино.

– Так что за дела, Мариночка?! Что теперь предлагаешь делать? Он сказал, что пока разбирается в ситуации, но ситуация-то у нас – ой-ё-ёй и ай-я-яй! – я старалась говорить шёпотом, но получалось плохо.

– Начнём с того… – сказал адвокат тоже тихо и теперь посмотрел мне прямо в глаза.

С ухмылочкой.

– Начнём с того, – продолжал Марино, – что я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Я не брал на себя никакую вину, и когда недавно разговаривал с синьором Банья-Ковалло, он не упоминал о том, что кто-то лазал в его дом и в здание суда.

– Но фонарь… – тут я растерялась. – Он сказал, что прижал тебя к стенке фонарём из Болоньи…

– Пока меня прижала только ты, – сказал Марино так же тихо. – И продолжаешь прижимать. Может, местами поменяемся?

В одну секунду меня словно подхватило вихрем и прижало спиной к стенке.

Я всё ещё держала адвоката за кружавчики, но теперь уже он требовал от меня ответа, поставив одну руку на