Среди чудовищ - Джулия Рут

соскальзывать, но грубый окрик в мыслях не дает провалиться в беспамятство. В какой-то миг дорога уходит в горку, Кара сбавляет скорость, и я решаюсь приоткрыть глаза. Вокруг все такой же лес, лишь местами из-под снега проступают каменные выступы — хищные зубы земли, словно питается она здесь не гноем, а живой плотью. Воздух дрожит, наполненный едва уловимым мерцанием, сдавливает грудь от каждого вдоха. Кажется, капище близко… хвала богам, потому что я не знаю, сколько еще выдержу такую скачку.

— Почти на месте. Не свались, сейчас буду прыгать.

Куда она собралась… о боги!.. резкий толчок — и олениха перелетает едва заметную щель в снегу, я только и успеваю увидеть мелькнувшие на дне её лед и камни.

— Приток. Держись, скоро будет еще один.

Один за другим она перескакивает притоки, с каждым разом все тяжелее. Еще немного — и я полечу вниз, на этот лед и камни.

— Кара… — пытаюсь крикнуть, но пересохшее горло не слушается. — Давай передохнем…

— На той стороне отдохнем.

— Но ты ведь тоже устала…

— Ничего я не устала. Мы почти на месте, еще немного осталось.

... Лучше бы она меня, конечно, послушалась — но слышала Кара лишь свое горе и свою ярость. Изо всех сил старалась она донести меня до капища, и так поглотило её это стремление, что приближение отряда охотников мы заметили только выскочив на них из кустов. Не будь она такой уставшей, мы бы успели уйти.

Лежа спиной в снегу, я смотрю в черный провал оружейного дула, устремленный мне прямо в лицо. Смотрю и думаю, что умереть глупей еще надо бы постараться.

5-8

Охотников была добрая дюжина, но свалил Кару не первый выстрел. На ходу меняя облик на птичий, она взмыла в небо — и грохот ружей изрешетил воздух. Попали они или нет, я так и не увидела — вылетев через голову, я обо что-то сильно ударилась, и от накатившего приступа головокружения меня почти сразу скрутило и вырвало. Пока я пыталась прийти в себя, меня уже окружило несколько человек, и один приставил ружье мне в лицо — я даже испугаться толком не успела.

— А чегой-то оно… не перекидывается? — раздаются шепотки.

— Да какая разница? Стреляй в падлу, пока медведем не стало!

Знают… знают, что лесные жители могут менять свою форму… давно ли?..

— Погодь, что-то не так, — произносит кто-то, я пытаюсь сфокусировать взгляд, но глаза словно расползаются в разные стороны. Силюсь встать, но ничего не выходит. — А это точно оно?

— А что еще это может быть, полудурок?

— До сих пор одни мужики были… а бабы у них бывают вообще?

— Мужик или баба, какая разница!.. Стреляй, пока оно яйца тебе не оторвало!..

Стрелок на мое счастье еще сомневается, качается дуло перед глазами.

— Эй, ты! Говори как есть, кто будешь? Человек или чудище?

Я с трудом навожу взгляд на говорящего. Заросший, глаза черные, злые. Ружье держит крепко. Сколько он уже перестрелял? Не его ли пули доставали мы из Бьорна?..

— Да чтоб вы все…

А потом меня, кажется, ударили прикладом по лицу — и я отключилась.

…

Откуда-то сверху сочится вода — одна за другой разбиваются капли о каменный пол. Трепещут в лампах огни, неспособные свет донести сквозь мутные стекла, вьются темные тени по темным стенам. Тени эти похожи на людей — похожи на чудовищ. Они то и дело проходят мимо каменных мешков с решетками, бросаясь словами, от которых заледеневшая кровь становится еще холодней.

Поджав ноги к груди, я пытаюсь сесть — получается не с первого раза. Голову ведет, ведет сильно, руки связаны умело и так туго, что веревками можно до костей пропилить. Волосы на затылке, куда я с трудом, но дотягиваюсь, слиплись и покрыты корочкой. Выдох вырывается из груди совершенно беззвучно. Кажется, вернуться домой будет очень непросто… Если меня убьют здесь, узнают ли они об этом? Я пытаюсь ощутить их части в себе, хотя бы Кьелла — но ничего не чувствую, лишь кромешную пустоту и холод. Есть ли еще… кого чувствовать?

Облокотившись о стену — тело совершенно не держится ровно — я обвожу взглядом камеру. Не городская, слишком просторная для городских. И людей в соседних нет… хотя, кажется, в камере напротив кто-то сидит… не разглядеть только в этой темноте.

Попытка придвинуться ближе к решетке встречает движение через проход. Пока в коридоре никого… может, попробовать узнать, кто там?..

— Эй… — раздается вдруг оттуда женский голос. — Ты как?

Что?.. а она тут… как оказалась?..

— Шири?

Движение напротив прекращается, но я уже смутно вижу женский силуэт с криво остриженными волосами и ссадинами по всему лицу.

— Лест?..

— Да, Шири, это я!..

Девушка отшатывается от решеток так, словно они раскаленные.

— Лест умерла, утонула в реке… Ты чудище.

— О боги, Шири!.. Нет в лесу никаких чудищ!..

Строго говоря, чудища в лесу есть — только не те, о которых думает Шири. Но бывшая товарка мне не верит, отползает вглубь камеры, и только доносится из угла её глухой голос.

— Врешь ты все. Не приближайся.

— Шири, я не чудовище. Клянусь. Помнишь, как мы тогда… мизинцами цеплялись? Тебя еще здорово по ковру повозили, ссадина дней пять держалась…

Она бесконечно долго молчит, и я медленно разжимаю прутья, в которые вцепилась. Зачем я вообще её убеждаю? Хочет считать меня чудовищем — пожалуйста. Что изменится, если она мне поверит?

— Лест? Это правда ты? — доносится ломко, словно она вот-вот расплачется, и в каменном мешке становится чуточку теплее.

— Правда.

— Боги… поверить не могу, — она снова подползает к решетке, и у меня отнимается язык, когда я понимаю, почему она не встает.

У Шири сломаны обе ноги.

— Шири… что с твоими?..

— А, это… — я слышу в голосе боль, плохо спрятанную за насмешкой над самой собой. — Я плохо… слушалась. И меня наказали.

— Кто? Кто наказал?

Она не отвечает, а я невольно складываю два и два. Каменная тюрьма, не похожая на городскую. Девушка из борделя со сломанными ногами. А главное — чудовищное давление ужаса, поднимающегося откуда-то из глубины тела. Я, быть может, еще не знаю, где оказалась — но оно уже все понимает.

— Мы в замке канцлера. Кто… ты и так знаешь.

Прокатывается по телу не то боль, не то холод, не то жар, а может — все это разом. Словно невидимая рука хозяина этих камней сжимается на горле, погружается в живот и вытаскивает из него внутренности.