Среди чудовищ - Джулия Рут
Вспыхивает что-то яркое в груди — и её заливает теплом и словно солнечным светом. Я наконец делаю вдох и чувствую, как наполняется грудь воздухом. Что-то теплое незримо обнимает со спины, и скрученные плечи медленно опускаются вниз. Медленно разжимаются руки, глаза снова видят — испуганное женское лицо в камере напротив.
— Лест, что с тобой?.. тебе плохо?
— Да… нет… не знаю…
— Я думала, ты умираешь…
— Нет, я…
Чем бы этот приступ ни был — он закончился. Сердце все еще грохочет, но по телу расползается слабость, словно после очень сильной нагрузки. С выдохом я прислоняюсь к стене и уже спокойнее смотрю на Шири.
— Извини, что напугала…
— Да ничего… Хотя я на секунду даже позавидовала тебе.
Зависть плохое чувство — но осудить Шири я не имею права. С учетом того, где мы находимся, умереть от приступа — предел мечтаний. Я вспоминаю пузырек, подаренный мне когда-то Майрин, и жалею, что не сохранила его. Кто ж знал, что этот подарок все-таки понадобится? Интересно, давала ли она его Шири?..
— Скажи, Лест… — прерывает молчание девушка. — Нам сказали, что ты бросилась в реку и утонула… Но выходит, это неправда? Где ты была все это время?
В коридоре пусто, но у меня стойкое ощущение, что нас слушают.
— Прости… ты мне вряд ли поверишь, даже если я расскажу. И я не уверена, что могу рассказывать.
— Ладно, — достаточно легко соглашается та. — Знаешь, мы и так тебе очень завидовали… Госпожа Миррон рвала и метала, охрану всю поменяли, откуп канцлеру послали огромный… но все равно дела у нас с той поры пошли не очень, как будто проклял кто-то…
Ясное дело — нарушить договор с таким человеком.
— Клиенты пропадать стали, слухи пошли нехорошие, — между тем продолжает Шири. — Дескать, от нас вышел, а на утро — в канаве с разорванным брюхом нашли, как свинью… сама-то я не видела ни разу, но слышала, как охранники говорили…
Что-то цепляет слух, перекатываясь по телу ознобом. В канаве? Как свинью?
— А когда это началось?.. Ну, слухи?
— Да где-то к зиме уже… Клюкву как раз последнюю доедали.
“Всех найду и перережу как свиней ”.
Не может же… нет, не может, глупость какая… Наверное, просто обычный разгул к зиме, такое каждый год бывало. Вот только нападали обычно на тех, кто идет в бордель — а не на тех, кто из него вышел с пустым кошельком.
— А в других домах? Тоже такое было?
— Про другие не слышала… А что?
— Да так… ничего…
Это не может быть правдой, а если и да — что это изменит? Мертвецы останутся мертвецами, плакать по ним я точно не стану. Если увижу его… если увижу снова… стоит ли спрашивать? Я кладу руку на низ живота, в нем едва ощутимое тепло поднимается мне навстречу. Все-таки со мной… Если… если мой конец близок, хотя бы встречать его я буду не в одиночестве.
Грохочут шаги на лестнице — человек с лицом свежего трупа становится в коридоре между нашими камерами и достает ключи.
— Ты!.. На выход!
5-9
Мелькают перед глазами ступени, скрываясь в новом приступе удушающей тошноты. Меня тащат куда-то высоко, но почему-то не становится светлей — наоборот, чем выше мы поднимаемся, тем темнее и тяжелее становится воздух. По этой лестнице мы все выше и выше поднимаемся вниз, словно небеса и ад поменялись местами. Ведущий меня человек молчит, на его лбу — испарина. Перед массивно окованной дверью он останавливается, утирает лицо и мелкими шажками по черным плитам, почти на цыпочках, подходит к ней и стучит.
— Господин! Я привел!
Я не слышу из-за двери голоса — из-за такой двери даже вой всех чертей не будет слышен — но слуга считывает какой-то знак, и она открывается. От переполняющего ужаса все перед глазами становится невыразительным и плоским, расплывается и вздувается пузырями. Меня толкают в спину, я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о собственные ноги, чудом только не падая. Хлопок за спиной звучит как опустившаяся гильотина.
Я осталась одна.
Канцлер сидит спиной ко мне за столом с каменной столешницей. Черная спина абсолютно неподвижна, слышен только скрип — он что-то пишет, и больше ни звука не раздается в комнате, кроме этого скрипа. Этот звук наматывает все мои внутренности на веретено, пронзившее тело с головы до пят. В глаза бросается педантичность, с которой разложены на других столах инструменты, о назначении которых я не хочу знать; окна, явно устроенные не за тем, чтобы впускать сюда дневной свет; полы, в которых можно увидеть свое перекошенное отражение.
Скрип прекращается, я вижу сухую белую руку, откладывающую перо ровно в предназначенный для этого паз. Канцлер вырастает из-за стола и поворачивается ко мне, выражение его лица такое же, как и тогда — полное отсутствие всякого выражения — словно я видела его не месяцы, а минуты назад, словно мне так и не удалось сбежать от него. Мне ведь, по сути, действительно не удалось — человек из моих кошмаров беззвучно идет ко мне, каждым шагом выдавливая остатки воздуха, будто идет он не по этому полу, а по моей груди.
Остановившись передо мной, канцлер протягивает руку — как сердце не остановилось? — и берет меня за подбородок.
— Очень интересно, — звучит его бесцветный голос. — Значит, ты все-таки осталась человеком и выжила в лесу.
Сухие пальцы спускаются на шею, и в глазах канцлера впервые вспыхивает что-то, отдаленно напоминающее чувство. Я не выдерживаю, отвожу глаза — в окне не видно ничего, кроме серого неба, и кажется, что мира за этими стенами не существует.
— Очень… интересно. Как ты это сделала?
Серое марево за окном неподвижно и безжизненно. Пальцы на моей шее превращаются в удавку.
— Я задал вопрос. Будь добра
