Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга
Он повернулся к Вере, которая наконец подняла на него глаза. В них была пустота запредельной усталости, но в самой глубине, под слоем льда, тлела крошечная, упрямая искра. Не надежды даже. Просто решимости. Решимости дожить до конца.
— Пошли, — просто сказал он.
Вера молча кивнула. Один раз, коротко, будто делая самое трудное движение в жизни. Затем она разжала кулаки, вдохнула полной грудью густой, пропахший озоном воздух и сделала шаг от установки, от кристалла, от этого храма нового безумия.
Они повернулись спиной к Кириллу и к его машине апокалипсиса и пошли к выходу. На этот раз их шаги не были крадущимися или неуверенными. Они были тяжелыми, медленными, будто каждый шаг давался с огромным усилием, но при этом твёрдыми, неоспоримыми. Они просто шли прочь.
— Жаль, — донёсся сзади голос Левина. В нём не было злобы, триумфа или насмешки. Была лишь холодная, почти клиническая констатация, как у врача, объявляющего безнадёжный диагноз. — Искренне жаль. Вы выбрали сторону умирающего мира. Дали ему вашу верность, ваши силы. Надеюсь, вам будет не слишком больно наблюдать за его последней агонией. А завтра в полночь… начнётся рождение нового. С вами или без. Это уже не имеет значения.
Они не обернулись. Не ускорили шаг. Прошли через весь тёмный, гудящий цех, мимо грустных, покрытых пылью теней старых станков, мимо разбросанных ящиков и свёртков проводов. Вытопали на холодный, колючий, звёздный воздух последнего предновогоднего вечера.
Дверь цеха с глухим, окончательным стуком захлопнулась за их спинами, отсекая гул и багровый свет. Тишина, наступившая снаружи, была почти оглушительной. Только далёкий гул города да скрип их собственных шагов по снегу.
Только когда фабрика «Большевичка» осталась далеко позади, скрытая за поворотом и грудой сугробов, Вера остановилась. Она не просто остановилась — она облокотилась на ржавый фонарный столб, который не горел уже лет десять, закрыла лицо руками и замерла. Плечи её сначала просто напряглись, а потом начали мелко, предательски дрожать.
— Чёрт, — выдохнула она сквозь пальцы, и её голос сорвался на хриплый, беззвучный смех, больше похожий на приступ кашля. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он… этот психопат… он в какой-то степени прав. В самом страшном, в самом корне он прав. Наша система — дерьмо. Она душит всё живое. И мы… мы её защитники. Мы сторожа в этом морге.
— Да, — тихо сказал Артём, глядя на пар, который вырывался у него изо рта и таял в неподвижном морозном воздухе. Он почувствовал, как пряжка щита на его поясе наконец затихает, вибрация сходит на нет. Угроза осталась позади. Осталось только чувство полной, беспросветной опустошённости. — В какой-то степени прав. Но быть правым в диагнозе — не значит быть правым в лечении. Он предлагает лекарство, которое убьёт пациента, чтобы избавить его от боли. Наше… наше лекарство может быть просто бесполезным. Или его может не хватить на всех. Но оно хотя бы не является ядом по определению.
— А что мы можем предложить вместо его яда? — Вера опустила руки. Её лицо в тусклом свете далёких уличных фонарей было мокрым от слёз, но глаза горели тем самым холодным, ясным огнём, который Артём начал в ней узнавать. — Твой красивый «гимн» хрупкому балансу? Коллективное желание, собранное из чего? Из обрывков? Как, Артём? Ты инженер. Скажи мне, как мы можем за… — она рывком посмотрела на часы, циферблат которых слабо светился в темноте, — …за десять часов собрать из этого города, из этих испуганных, злых, разочарованных людей что-то, что сможет противостоять целенаправленному вирусу ненависти и алчности? Какая технология? Какая процедура?
Артём долго молчал, глядя на огни спящего, ничего не подозревающего города, раскинувшегося внизу, в долине. Огни эти были жёлтыми, тёплыми, уютными. Они обозначали дома, где люди сейчас наряжали ёлки, спорили о подарках, смотрели глупые комедии по телевизору. Они не знали, что часы тикают. Что завтра в полночь может не наступить.
— Не знаю, — честно, без увёрток, признался он. Он устал врать, в первую очередь — самому себе. — Я не знаю, как это сделать. Никакой технологии нет. Никакого регламента. Есть только… идея. И два человека, которые, кажется, уже почти перестали друг друга ненавидеть. И несколько других, которые, возможно, помогут. Стас не поможет. Система не поможет. Помочь можем только мы. И те, кому этот город так же дорог, как и нам. Пусть они ругают его, ненавидят, мечтают уехать… но они здесь. Значит, он им всё ещё нужен.
Он посмотрел на Веру, и в этот момент в его груди, поверх усталости и страха, что-то ёкнуло — тихо, но неоспоримо.
— Мы должны попытаться. Даже если шанс — один к миллиону. Даже если это выглядит как чистое безумие. Потому что если мы не попробуем, если мы просто сядем и будем ждать… то его слова станут пророчеством. И мы действительно будем просто наблюдателями. А я… — он запнулся, подбирая слова, — я слишком долго был наблюдателем. Составлял отчёты о чужих желаниях. Исполнял их по инструкции. Я не хочу в последний момент своей жизни, в последний момент жизни этого города, понимать, что я так и остался просто клерком. Который видел катастрофу, составил акт о ней и положил в архив под грифом «нецелесообразно к исполнению».
Он протянул руку, не для рукопожатия, а просто жестом, приглашающим идти дальше, в эту ночь, в эту неизвестность.
— Ты со мной? До конца?
Вера вытерла лицо рукавом грубой куртки, глубоко, с присвистом вдохнула морозный воздух, который обжёг лёгкие, но и прочистил голову. Потом она посмотрела на него. Прямо. Без ухмылки, без сарказма. Просто посмотрела.
— Да, — хрипло, но твёрдо сказала она. — Чёрт с ним. Чёрт со всем. Да. Только, ради всего святого, скажи мне, с чего, блин, начать. Если предложишь начать с составления протокола о намерении спасти мир — выброшу тебя в тот самый колодец, даже если он замёрз до дна.
Морфий на её плече слабо шевельнулся, вытянулся в нечто, отдалённо напоминающее длинную, тонкую кошачью спину, и издал звук, похожий на тихий, усталый, но на этот раз почти… теплый вздох. В этом вздохе, кажется, впервые за всё долгое время их странного союза, не было ни
