Опальная жена. Хозяйка Северных земель - Ирина Манаева
Медленно бреду по тёмным коридорам Серебряного Утёса, веду обнажённой ладонью по обледенелой каменной кладке. Там, где мои пальцы касаются камня, вспыхивает яркий синий свет. Он стремительно бежит по старым камням, на которых проступают древние руны, расползается по стенам и полу, словно горячая кровь по ожившим венам.
Лиса бесшумно идёт рядом, её янтарные глаза светятся в полумраке. В одной из комнат, где нет части стены, останавливаюсь, опускаясь на колени прямо на заснеженный пол, и протягиваю к ней руку. Зверь не отстраняется, подается вперед. Мои пальцы зарываются в призрачную, сотканную из света, но парадоксально тёплую шерсть.
— Ты дух рода, — с благоговением шепчу я, чувствуя невероятное умиротворение. — Хранительница нашей крови.
Лиса тихо фыркает, принимая ласку, и в этот момент замок вокруг нас содрогается.
Это не предсмертный хруст разрушающихся руин. Это могучее, глубокое движение просыпающегося исполина. С потолка сыплется вековая пыль, с оглушительным скрежетом сдвигаются плиты под ногами, но я не чувствую ни малейшей угрозы. Стою посреди пульсирующего голубым светом зала, вслушиваюсь в гул древних камней и твердо знаю: отныне это моя земля. Мой Утёс.
Возвращаюсь в Креп, когда горизонт уже начинает наливаться бледным, стылым светом восходящего солнца. Проскальзываю в свою комнату почти незамеченной, единственный страж кивает мне, пропуская, но он никому не скажет, где я была, потому что однажды я спасла ему жизнь.
Следующие две ночи сливаются для меня в единый мистический ритуал. Как только сгущаются сумерки, надеваю лыжи и тайком выскальзываю за ворота, спеша к своему замку. Лес полон опасностей. Во тьме между деревьями вижу горящие голодом глаза крахтов, слышу их леденящее душу рычание совсем близко, но больше они не смеют приблизиться ко мне. Стоит им сделать шаг, как невидимая сила, тяжёлая и давящая, заставляет хищников скулить, прижимать уши и отступать обратно во мрак. Север признал свою истинную хозяйку, и теперь сами эти земли оберегают меня.
В Утёсе я не просто брожу по залам — я творю. Я целительница, привыкшая заживлять раны на живых телах, но теперь лечу сам замок. Встаю посреди внутреннего двора, закрываю глаза и выпускаю магию крови наружу. Голубое молнии, которые я видела из Крепа, бегают по замку, вплетаясь бурным потоком в руны. Шаг за шагом я обхожу каждую комнату, касаюсь камней, стен, пола и, повинуясь моей воле, тяжелые обвалившиеся глыбы с рокотом поднимаются в воздух и встают на свои места. Трещины в каменной кладке зарастают, сцепляясь намертво, словно сросшиеся кости. Обрушенные своды вновь обретают целостность, а ветер больше не гуляет в пробитых стенах.
За эти несколько ночей мне удается невозможное. Мёртвые руины исчезают, уступая место величественной, неприступной твердыне. Серебряный Утёс возрождается, чтобы стать мне домом.
Глава 82
Удивительно, но никто в Крепе не замечает того, что происходит на возвышенности по соседству. Стражникам, кутающимся в меха на дозорных башнях, нет дела до чернеющего вдали холма, они борются с холодом и вглядываются в подступающий лес, ожидая нападения диких тварей. Сквозь густые снегопады и вечные метели разглядеть возродившиеся очертания замка с такого расстояния практически невозможно. Серебряный Утёс надёжно скрыт до поры до времени.
На четвёртый день возвращается Эрвейн. Его отряд въезжает в ворота уставший, обледеневший, но с добычей. Позади скарнов тянутся волокуши, гружёные тушами огромных мараков и кабанов — мяса хватит Крепу надолго. Эрвейн отдаёт своего скарна стражу, его лицо обветрено и посерело от усталости.
— Мы истребили стаю крахтов, — глухо бросает он, когда я иду ему навстречу, чувствуя, что невероятно соскучилась. — Спасли тех двоих охотников, что пропали первыми. Но…
Он переводит тяжёлый взгляд на три повозки в конце колонны, укрытые плотной рогожей.
— Троих нам предстоит похоронить, Северные земли собрали свою дань.
Снова похороны. Снова стылая земля, глухой стук комьев, завывание ледяного ветра. Эрвейн мрачнее тучи; гибель его людей ложится на плечи Блаквуда неподъёмным грузом ответственности. Лишь к вечеру следующего дня, когда погибшие преданы земле, а в Крепе восстанавливается привычный ритм, мне удаётся поймать мужа в наших покоях. Он сидит у камина, устало растирая виски, глядя на пляшущий огонь.
— Эрвейн, — мягко зову, подходя ближе. — Отправься со мной завтра на Серебряный Утёс, пожалуйста.
Он резко поднимает голову, брови сходятся на переносице.
— Мейя, брось эти глупости. Я же просил тебя забыть о тех руинах. Нам следует сосредоточиться на Крепе. У нас потери, люди измотаны, до весны ещё дожить надо, а ты снова за своё!
— Пожалуйста, мой дорогой муж, — присаживаюсь на подлокотник его кресла, кладу руку на его широкое плечо и смотрю прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою решимость и толику загадочности. — Я прошу тебя. Всего на пару часов.
— Зачем? Что тебе там делать?
— Я хочу побыть с тобой вдвоём, — произношу чистую правду, и он переводит взгляд на нашу кровать. — Нет, — качаю головой, — не так. Совсем вдвоём, чтобы на сотни лигов ни одной живой души. Вдали ото всех: от чужих глаз, от докладов и проблем. Там спокойно, поверь мне. Тебе это нужно не меньше, чем мне.
Он долго смотрит на меня. В его тёмных глазах читается борьба между долгом командира и желанием поддаться моей просьбе. Наконец, он тяжело вздыхает и сдаётся:
— Хорошо. Пять часов, Мейя, и ни часом больше.
На рассвете мы собираемся в путь. Я беру с собой вяленое мясо, свежий хлеб, флягу водой и тёплые пледы. Эрвейн хмуро наблюдает за моими сборами, явно не понимая, зачем нам столько провизии для поездки к обледенелым руинам, но благоразумно молчит.
Мы покидаем Креп под прикрытием утреннего тумана. Скарны идут неспешно, пробивая дорогу в свежевыпавшем снегу. Я чувствую спиной напряженный взгляд мужа, но предвкушение того, что он скоро увидит, заставляет мое сердце радостно и тревожно замирать.
Туман редеет, расступаясь перед нами, когда мы выезжаем на возвышенность. И тут Эрвейн резко натягивает поводья. Его скарн, почувствовав напряжение позади, тревожно переступает копытами и всхрапывает, но мой муж этого даже не замечает. Он замирает, удерживая поводья, словно поражённый молнией.
Перед нами больше нет обвалившихся руин. Серебряный Утёс возвышается над заснеженными скалами во всём своём первозданном, грозном величии. Высокие башни гордо пронзают серое небо, мощные каменные стены монолитом смыкаются вокруг внутреннего двора, не зияя больше ни единой дырой.
— Как это возможно? — хрипло выдыхает Эрвейн, не веря собственным глазам. Он переводит ошарашенный
