Узоры прошлого - Наташа Айверс

Ковалёв пропадал на стройке с рассвета до темноты. Чертёж переделывал дважды: усилил основание, распорядился вывести каменную перегородку между печами и сушильней. Про железную крышу он заговорил сам — мол, дорого, зато надёжно.

К Медовому Спасу корпус подняли под крышу. Когда я впервые вошла внутрь, в ещё пустое помещение, пахнущее влажным кирпичом и известью, у меня перехватило дыхание.

Это и была мануфактура Дома Кузьминых.

Мы внесли гильдейский сбор и объявили капитал в пятьдесят тысяч рублей серебром, как постановил Магистрат. Имена сыновей внесли в книгу и выдали свидетельства. В «Московских ведомостях» в августе появилось короткое объявление о записи дома Кузьминых в первую гильдию.

В тот же день, когда принесли свидетельство, явился посыльный с бумагой, перевязанной шнуром и скреплённой казённой печатью.

Бумага оказалась из губернского правления, которое, ввиду сокращения ввоза английских тканей, объявляло закупку отечественных набивных ситцев установленной ширины и плотности для снабжения губернских торговых складов. От дома Кузьминых требовалось поставить восемьдесят тысяч аршин «Нарядного» и иных узоров по цене семьдесят копеек за аршин в трёхмесячный срок.

После войны с Наполеоном торговля понемногу оживала, но о прежней свободе речи не было: пошлины держали высокими, в «Московских ведомостях» рассуждали о поддержке отечественных мануфактур, о том, что государству надобно уменьшить зависимость от заморских тканей. Писали и о новом таможенном тарифе, который намеревались принять уже в этом 1816 году дабы ещё крепче оградить русское производство от английского ситца.

Значит, это не случайный заказ.

Отец выслушал новости молча, потом огладил бороду.

— Вот оно как… — сказал он негромко. — Теперь ты не только с лавочниками имеешь дело, но и с государством. С купцом можно сторговаться. С казной — нет. Срок нарушишь — ответ держать придётся.

Для оформления контракта надлежало подать прошение в Московскую управу, представить свидетельство о записи в первую гильдию, объявленный капитал, опись двора и сведения о числе работников. Поручительство требовалось обязательное.

Хлопот оказалось больше, чем я ожидала. Бумаги возвращали с пометками, требовали уточнений, переписанных ведомостей, печатей и заверений. Чиновники ссылались на циркуляры, просили дополнительные списки, уточняли ширину полотна, сроки поставок пока наконец не выплатили треть авансом, позволив нам закрыть кирпичные долги, расплатиться за краски и входить в осень без страха задержать людям жалованье.

Отец тем временем съездил в Раменскую сторону и в Богородский уезд, договорился с артельщиками на весь год. Сырец брал преимущественно небелёный — так выходило дешевле, а отбеливание он теперь вёл у себя, расширяя дело и намереваясь поставить ещё один корпус под выбел. Часть полотна для срочных партий брали уже выбеленной — дороже, зато без задержек.

Пятьдесят тысяч аршин привезли сразу, впрок, забив наш склад под самый свод. Остальное условились подвозить партиями, чтобы производство не простаивало.

Перекупать через отца выходило выгоднее, чем брать с рынка: без лишней наценки и с возможностью отсрочки. Мы с батюшкой даже подумывали объединить капиталы и вести дело вместе, но пока отложили: у каждого были свои обязательства и свои книги. Раздельно выходило проще. А помогали друг другу мы и без всяких бумаг.

А после Яблочного Спаса у меня пропал аппетит и сон.

Но не из-за казённого заказа,поставок, бумажной волокиты или производства.

А из-за него.

Ковалёв пропал.

Сначала я решила, что он уехал по делам или занят на других объектах. В конце концов, главная стройка на Яузе была завершена.

Прошла неделя.

Затем другая.

А он так и не появлялся.

Каждый раз, когда во двор въезжала повозка, сердце моё предательски замирало.

И каждый раз — это был не он.

Глава 37

Лето 1816 года выдалось коротким. Сеяли поздно, дожди шли неделями, и рожь в низинах почернела ещё в колосе. Уже к Успенью на рынках говорили о скудном хлебе и дороговизне. Мука подорожала, за добрую рожь просили втридорога, а купцы прикидывали, хватит ли запасов до нового урожая. В церквях служили молебны «о благорастворении воздухов», прося ясных дней и спасения хлебов.

Сентябрь ударил стужей рано. По утрам иней серебрил капустные гряды, и бочки с квасом к рассвету покрывались тонкой коркой льда. На Яузе листва сошла почти разом — жёлтая, в тёмных пятнах сырости. Вода потемнела, от реки тянуло тиной и прелым листом. Туманы стояли густые, молочные — с другого берега не видно было ни домов, ни колоколен.

Для торгового люда конец лета и начало осени вышло тревожным. Люди берегли деньги на хлеб. Спрос на яркие ткани просел: кому до обнов, когда в кладовых пусто? В лавках торговля шла вяло, ткани брали малыми партиями и всё чаще просили записать в долг. Купцы начали нервничать: товар лежал, а расчёты по долговым распискам затягивались. Только Дьяков не сократил закупок — видно, рассудив, что спад временный и к зиме торговля оживится.

К середине сентября по Волге потянулись хлебные барки из саратовских и астраханских губерний — спешили до ледостава. Оттуда зерно шло дальше, к столице. Из воронежских уездов вели обозы с рожью и пшеницей. Урожай там вышел обильнее, и подвоз этот заметно остудил панику: цены оставались высокими, но разговоры о голоде поутихли.

К октябрю торговля понемногу оживилась. Люди по-прежнему считали копейку, но деньги снова пошли в оборот, и купцы осмелели — стали брать товар партиями.

Лишь прочитав небольшую заметку о далёком извержении вулкана Тамбора на острове Сумбава — о «необычайной мгле» и «помрачении солнца», наблюдавшихся в Европе, — я вспомнила: это и есть тот самый год, который позже назовут «годом без лета». Тогда в России мало кто связывал холодный август и ранние заморозки с огнём, вспыхнувшим за морями. Да и кому пришло бы в голову, что пепел далёкого вулкана способен лишить Москву тепла?

В каменном корпусе работали, как прежде, в две смены, но суеты стало меньше — производство вошло в размеренный ритм. Государственный заказ выполнялся в срок, губернские склады уже приняли первые партии.

Спад частных заказов в конце лета нам не повредил. Казённый контракт на ситец для губернии был утверждён заранее, с ценой закреплённой в бумагах. Казна платила исправно. Мы не зависели от прихотей розничного спроса: пока вольные артели сбавляли обороты, у нас катки не простаивали ни