Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Потом он тихо сказал:

— Я все равно опоздал.

Эйдан вздохнул.

— Да, — согласился он. — Опоздал. Но не настолько, чтобы тебя уже не ждали. А это, поверь старому человеку, разница решающая.

Костя усмехнулся безрадостно.

— Ты умеешь утешать.

— Я лекарь. Иногда это почти одно и то же.

— А иногда?

— А иногда я просто говорю правду, и людям почему-то становится легче.

Костя покачал головой, но в лице его уже не было той мучительной жесткости, с которой он сел в кресло сначала. Он устал. Пережил слишком много за один день. Но теперь рядом с ним сидел не прошлый призрак, а живой отец, который не собирался ни судить, ни воспитывать, ни требовать невозможного. Только принимать факт его возвращения так же спокойно, как принял бы любой другой редкий и ценный дар судьбы.

— Ложись спать, — сказал наконец Эйдан. — Утро у тебя будет тяжелым.

— Из-за Ардена?

— Из-за всех, — спокойно ответил он. — Из-за Ардена. Из-за рода. Из-за разговора. Из-за того, что после чудес всегда начинается самая утомительная часть — устройство реальности.

Костя коротко кивнул. Потом вдруг встал, подошел к отцу и на секунду положил руку ему на плечо. Без слов. Уже по-взрослому. Не как мальчишка, которому нужно утешение, а как мужчина, который просто хочет еще раз убедиться: да, ты здесь. Я здесь. Мы оба живы. На этом можно строить дальше.

Эйдан поднял на него взгляд и усмехнулся краешком губ.

— Иди уже. А то твоя прекрасная невеста утром решит, что я тебя снова куда-то дел.

— Она сначала перевернет дом, а потом уже решит, — ответил Костя.

— Вот именно поэтому я и говорю: прекрасная невеста.

И Костя, уже уходя к двери, впервые за эту ночь улыбнулся по-настоящему.

Арден

Я провел их в замок сам.

Не потому, что так требовал этикет. К черту этикет. И не потому, что собирался показать Косте, как именно изменился дом Валльтерис за годы его отсутствия. Мне было безразлично, что он увидит в моих стенах, моем камне, моем зале, моих людях. В то утро вообще многое перестало казаться мне значимым в привычном смысле. После вчерашнего все прежние опоры — род, власть, порядок, привычное достоинство — не рухнули, нет. Но сдвинулись. Так, будто я стою на том же месте, а пол под ногами уже не тот.

Они приехали вместе.

Алина, Константин, Эйдан и морха, которая, разумеется, тоже сочла нужным участвовать в этом утреннем визите, будто без ее пятнистого присутствия никакое семейное бедствие уже не считалось бы полным. Я увидел их еще до того, как они вошли в зал. Из окна. Четыре фигуры, движущиеся как единое целое, и одна из них — женщина, которую я уже не имел права мысленно называть своей и все равно называл. Вопреки разуму. Вопреки унижению. Вопреки тому, как ясно она вчера врезалась в другого мужчину всем телом, всем голосом, всей радостью.

Меня это не вылечило.

Если уж говорить честно, ничего не вылечило.

Она вошла в замок спокойно. Уже не так, как вчера, когда золото, свет и слишком громкая роскошь давили на нее почти физически. Сегодня она держалась иначе. Не мягче. Увереннее. Рядом с Костей. И это было еще неприятнее, чем ее прежний страх. Потому что вчера мой мир ее отталкивал, а сегодня она просто несла в него свой собственный центр тяжести. Не пыталась понравиться замку. Не пыталась ему соответствовать. Просто вошла, как человек, у которого теперь есть за кого держаться.

Константин тоже изменил воздух вокруг себя одним только присутствием. Не громкостью. Не силой в привычном драконьем смысле. Он вообще не производил впечатления человека, которому нужно захватывать пространство для доказательства собственной значимости. Именно это и раздражало сильнее всего. Он не конкурировал. Не утверждал себя. Он просто был рядом с ней — и уже этим делал мое положение почти невыносимым.

Я предложил пройти в кабинет.

Сказал это спокойно. Так же, как сказал бы любому мужчине рода, если бы речь шла о разговоре, который не должен состояться на глазах у женщин, слуг и слишком любопытных стен. Константин кивнул сразу. Эйдан бросил на меня взгляд, в котором ясно читалось старческое, усталое: только попробуй. Алина, разумеется, хотела что-то сказать, но Костя мягко коснулся ее руки, и она промолчала.

Вот это, кстати, тоже ударило.

Не потому, что он ее остановил. А потому, что она позволила. Доверилась. Спокойно. Без внутреннего сопротивления, которое мне уже стало слишком привычным в ее движениях рядом со мной.

В кабинет мы вошли вдвоем.

Я закрыл дверь сам. Не резко. Не демонстративно. Просто отрезал пространство от всех посторонних.

Некоторое время мы молчали.

Мой кабинет всегда был одним из немногих мест в замке, где мне легко дышалось. Темное дерево, карты, бумаги, огонь в камине, тяжелые шторы, тишина, в которой даже ярость можно разобрать по частям и уложить в порядок. Сегодня все это не работало. Комната оставалась моей, но покой из нее как будто ушел раньше меня самого.

Константин стоял напротив стола и не садился.

Он смотрел прямо. Не вызывающе. Не нагло. Без страха. И по этому взгляду я слишком ясно понял то, что успел почувствовать еще вчера у крыльца дома: этот человек пришел не просить. Не объяснять, почему имеет право на свою женщину. Он просто знает, что это право у него есть.

Очень неприятный тип мужчин.

— Итак, — произнес я первым, — полагаю, вы хотите говорить об Алине.

— Я хочу говорить о том, чтобы вы оставили Алину в покое, — ответил он.

Прямо.

Без заходов.

Без драконьего уважения к формулировке.

Я чуть склонил голову.

— Это вряд ли окажется так просто.

— Для вас — возможно.

Я медленно выдохнул. Сдержанность в эту минуту была уже не добродетелью, а почти военной необходимостью. Потому что дракон во мне и без того не молчал. Метка никуда не делась за ночь, не ослабла, не превратилась в отвлеченную проблему, которую можно рассматривать с безопасного расстояния. Напротив. Она стала тише. Глубже. И оттого только хуже. Теперь это была не вспышка. Не безумный порыв. Постоянное жжение под кожей, тянущее, почти звериное сознание того, что между мной и этой женщиной натянуто что-то, что я не выбирал и не могу разорвать одним усилием воли.

— Прежде чем мы перейдем к угрозам и взаимно бесполезным требованиям, — сказал я, — есть вещь, которую вы должны знать.