Наследница замка Ла Фер - Юстина Южная
Омрачало наше общение лишь грядущее расставание. Каролина, тетушка и я скоро должны были вернуться в родное графство, а доктор оставался здесь, при герцоге. Пока мы с ним не придумали, как можно решить вопрос с нашей «огромной», по меркам нынешнего общества, разницей в статусе. Даже осторожный намек, сделанный его светлости де Монморанси тетушкой Флоранс, разумеется, заметившей мои страдания и решившей помочь в столь нелегком деле, вызвал у герцога весьма суровую реакцию. О протекции короля и вовсе пока нельзя было и мечтать.
Нет, конечно, у нас имелся один выход. Тот самый, который в свое время посоветовал Жилю его батюшка, шевалье де Вассон. Но я знала, что Анри ни за что на свете не пойдет на столь неблаговидное в его глазах деяние и уж тем более не предложит его мне. Он действительно был благороднейшим человеком на свете, но, как и всякая не показная чистота и доброта, это благородство имело свою цену.
Я, по понятным причинам, не смотрела на эту сторону жизни так строго. И если бы мы жили на несколько веков позже, то уже давно были бы вместе не только душой, но и телом. Однако здесь я не имела права пойти на такой шаг — на высший свет мне было наплевать, но я не могла и не хотела ронять себя в глазах шевалье. Иначе это бы на всю жизнь легло между нами гнетущей тенью.
А посему у нас оставался только один путь.
— У его величества образовались очередные территориальные притязания к Италии и Священной Римской империи, так что весной наши солдаты отправляются куда-то под Милан, — сообщил мне Анри. — Его светлость планирует активное участие в этой военной кампании, и я еду вместе с ним. Там, на поле боя, я постараюсь отличиться и завоевать себе право на надел земли и баронский титул. Если же этого не произойдет, нам придется подождать еще какое-то время, пока не представится другой случай.
Мы с доктором сидели в дальнем конце оранжереи, моя ладонь лежала в его руке, и при этих словах я прижалась к нему чуть теснее.
— Опять сражения… Анри, Господи, как же мне не хочется вас отпускать. Я все понимаю, но… боюсь. Я очень за вас боюсь. В конце концов, ваша жизнь важнее того, сможем ли мы быть вместе.
— Но зачем тогда эта жизнь нужна, Лаура? Да, мы можем не рисковать, просто отказаться от всего, что нам обоим дорого и важно, сочетаться браком с нелюбимыми, но «подходящими» людьми и жить спокойно, тихо, безо всяких волнений. Как в болоте. То есть умереть гораздо раньше, чем закончится срок, отведенный нам Господом на земле. И каждый день, каждый Божий день помнить, что могло быть совсем по-другому. Разве вы этого желаете?
Я с неожиданной яростью качнула головой.
— Нет. Ни за что.
— Тогда иного выхода у нас нет. Мы должны пойти на этот риск.
— …если хотим просыпаться в объятьях друг друга, быть вместе, держать на руках наших детей… — медленно кивнула я.
Шевалье нежно коснулся губами моего виска.
— Да, мой зимородок.
Я невольно улыбнулась.
— Почему «зимородок»?
— Потому что это стремительная маленькая птичка с ярким оперением, которая при необходимости может отважно броситься в воду, а потом вновь взмыть в небеса. Раз увидев, ее невозможно забыть, и в опасность она ныряет с таким же бесстрашием, как вы.
Я обвила шею Анри обеими руками и прижалась губами к его губам.
— Но в этот раз рисковать придется только вам. И я буду ужасно волноваться.
— Дождитесь меня, Лаура. Просто дождитесь, я обязательно вернусь.
— Запомните эти слова, шевалье. Вы только что дали мне обещание. Так сдержите его, как человек чести.
Вместо ответа доктор запустил ладонь в мои волосы, притянул к себе и поцеловал так, что на несколько минут я думать забыла обо всем на свете.
26.3
Возвращение домой выглядело гораздо более триумфальным, чем отъезд. Герцог де Монморанси — с подачи Мадлен, разумеется, — расщедрился на карету для нашей девочковой компании. Так что на родную брусчатку замка Ла Фер мы въехали в роскошном экипаже, запряженном четверкой великолепных черных фризов[1], чем поразили всех высыпавших нас встречать слуг.
Аделин, которая в сопровождении (или, что вернее, под охраной) Марселины ехала дальше, во владения своего отца, осталась у нас на одну ночь, после чего продолжила путь.
Мы же с ходу окунулись во множество дожидавшихся нас дел. Ну, то есть я окунулась. А тетушка Флоранс с Каролиной предпочли предаться дням беспечного отдыха, и я не могла их за это осуждать.
Но мне самой отдыхать было некогда. Вместе с Жилем, вернувшимся с нами в поместье, я сначала посвятила себя докладам слуг, а затем, раздав необходимые указания, отправилась на сидродельню, проверить, как обстоят дела у Фореста.
Надо сказать, Жиль так пока и не отошел от всего произошедшего — все-таки тонкая душевная организация оказалась у нашего управляющего. Однако вел он себя безупречно. Кажется, у мальчика начался тот самый процесс перерождения и становления, на который я очень надеялась, когда раздумывала, брать ли его с собой в Блуа. Он теперь даже выглядел по-другому — более серьезный, более собранный и аккуратно одетый. Определенно поездка, при всем ее драматизме, пошла ему на пользу.
Команда моих сидроделов встретила меня более чем радушно, а когда я в красках и лицах пересказала реакцию высшего общества на наше яблочное вино, все принялись радостно восклицать и хлопать друг друга по плечам. Не будь я графиней, и мне бы перепало этого веселого обхлопывания. Но расслабиться я им не дала.
Помимо того, что пришлось разбираться с заказами и отправлять адресатам то, что мы могли продать прямо сейчас, я озадачила своих работников новым делом.
Еще осенью мы с Форестом договорились, что яблоки сладких сортов оставляем висеть на ветках столько, сколько они продержатся, хоть до зимы. А если держаться они не
