Одержимость - Джулия Сайкс

Его сильное тело оказывается позади меня, руки обвивают мои плечи.

— Я не мог перестать думать об этой картине, — шепчет он мне на ухо. — И о тебе.

Он поднимает руку к моим волосам и обвивает мой фиолетовый локон вокруг пальца. Его прикосновение тёплое, интимное. Сердце замирает.

— Я не умею справляться с эмоциями, — признаётся он. — Думаю, поэтому я никогда и не понимал искусства. Но ты… ты видишь мир иначе. Ты удивительная, Эбигейл.

Я с трудом сдерживаю слёзы.

— Я думала, ты ненавидишь меня… за то, что я сделала, — шепчу я, и голос срывается.

Картина передо мной расплывается — от слёз или эмоций, я уже не знаю.

— Ты сказала, что эта картина — про страсть, — его голос мягкий, но наполненный чем-то тяжёлым. — Но я сам едва различаю оттенки красного, пока ты не описала их. Ты сказала, что это — ярость… — он указывает на алые мазки, — а это — соблазн, — его палец зависает над пурпурным пятном. — Но для меня они неотделимы.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я, с трудом сглатывая, пока внутри всё дрожит от страха и... желания.

— Ты солгала мне тогда. Симулировала. — Его голос опускается в самую темную глубину. — Но я тоже не был честен. Думаю, пришло время перестать притворяться.

— И что ты хочешь на самом деле?

Он делает полшага ближе. Его тело — крепкая, неотвратимая стена.

— Тебя. Всю тебя.

20

Эбби

— Ты измучена, — говорит Дэйн, опережая мои мысли. Его голос низкий, тёплый, с заботой, а не упрёком. — Давай присядем. Я обработаю твою руку. Потом поговорим.

Я почти плыву за ним — он ведёт меня, как будто я хрупкая, как фарфор. Мы проходим в просторную, безупречно оформленную гостиную. Всё такое чистое, минималистичное, будто я шагнула в рекламу мебели, а не в чью-то жизнь. Я не уверена, сплю ли я, или это странный, сладкий сон, в котором мой принц вдруг решил, что я — центр его мира.

Он мягко, но настойчиво усаживает меня на кремовый диван, который кажется невыносимо мягким после всего, что я пережила сегодня, и, бросив короткий взгляд, велит оставаться на месте, прежде чем исчезнуть в другой комнате.

Я замираю и осматриваюсь. В этом пространстве слишком много... пустоты. Всё идеально и безлико. Мебель — дорогая, стильная, но в ней нет тепла. Комната больше похожа на декорацию, чем на чей-то дом. Даже стеклянный столик — ни одного пятнышка. Ни намёка на след жизни.

Я напоминаю себе, что он переехал сюда недавно. Он сам говорил, что не понимает искусства — возможно, интерьером занимался дизайнер, а сам Дэйн просто не успел внести сюда частичку себя.

Он возвращается прежде, чем я успеваю потеряться в своих мыслях.

— Дай мне руку, — просит он.

Я послушно протягиваю ладонь, чувствуя, как румянец заливает щёки. Мне до сих пор неловко — как я могла быть такой неосторожной на работе?

— Это совсем пустяк, — говорю, пытаясь унять волнение. — Уже почти не болит. Только немного тянет кожу.

Он хмурится, глядя на покрасневшую от ожога кожу, но его пальцы — такие бережные, почти трепетные, когда он наносит прохладную мазь. Я выдыхаю медленно и глубоко. Облегчение, наконец, отпускающее меня, почти опьяняет. Только теперь я понимаю, как сильно болело — пока он не прикоснулся.

Когда он заканчивает, его взгляд цепляется за мой. Зелёные глаза — яркие, напряжённые, будто он видит меня насквозь. У меня сжимается живот.

— Я должен был прийти за тобой раньше, — говорит он, и это звучит как исповедь. — Но мне нужно было сначала кое-что подготовить.

Я хмурюсь.

— Подготовить?

Он садится рядом и берёт кожаную папку со столика — я даже не заметила её раньше. Его лицо ничего не выражает, оно — маска.

— Я попросил своего юриста составить это. Надеюсь, ты не обидишься… но я должен быть осторожен.

Он протягивает мне папку, и я, сбитая с толку, раскрываю её. Внутри — официальный документ. NDA.

Я поднимаю глаза на него, пытаясь понять.

— Соглашение о неразглашении? — спрашиваю я. — Что это значит, Дэйн? Ты же можешь мне доверять.

На его лице появляется тень — почти незаметное напряжение в челюсти.

— Думаю, я дал тебе понять, что отношения с моей семьёй… сложные. И мне бы не хотелось, чтобы это изменилось. То, что я собираюсь тебе рассказать… если это дойдёт до них, всё разрушится. Понадобилось пять лет, чтобы они смирились с тем, что я не вернусь. Сейчас у них есть свой… запасной вариант. Они довольны. Они оставили меня в покое. Я не хочу, чтобы это изменилось из-за скандала.

— Запасной? — переспрашиваю я, всё ещё не до конца понимая. — Что ты имеешь в виду?

Он смотрит прямо перед собой. Его лицо — словно камень, словно выточено из мрамора.

— Мой отец — граф Рипли. А я — его первенец. Но я отказался от титула, когда уехал из Англии учиться в Университет Джонса Хопкинса. Теперь мой младший брат Джеймс — наследник. Они научились жить без меня.

Я кладу ладонь на его сжатый кулак. Его кожа горячая под моей, и в этом прикосновении — надежда. Я просто хочу, чтобы он открылся. Чтобы снова пустил меня внутрь. Мое сердце будто тянется к нему, как будто между нами натянута невидимая нить, и любое его движение отзывается во мне.

— Моя семья не из аристократов, — тихо говорю я, — но я понимаю, что значит избегать скандалов. Я тоже не хочу, чтобы мои родители вновь вмешивались в мою жизнь.

Он едва заметно улыбается, но улыбка у него уходит куда-то в сторону, не касаясь глаз.

— Благородство, а не королевская кровь, — поправляет он с мягкой отстранённостью. Голос ровный, почти формальный. — Хотя для британских таблоидов это не имеет значения. Если появится хоть намёк на скандал, они растерзают нас, не задумываясь.

Я хочу снова заверить его, что он может доверять мне. Хочу сказать, что никогда бы не предала. Но в глубине души понимаю — слова сейчас не помогут. Он закрылся. Он держится из последних сил, словно ожидая удара, и я вижу, как он отстраняется, будто прячется под броней.

Он не слышит слов. Он слышит только поступки.

Я вспоминаю, как он открывался мне раньше. Как в его голосе звучала уязвимость, которую он, наверное, не