Вакцина любви - Дейдра Дункан

Отпустив ее руку, Максвелл откидывается на спинку стула:

– Куда ты назначена в этом месяце?

– Общая хирургия, – отвечает она, и уголки ее рта обозначаются резкими морщинками. – Прошло всего четыре часа, а я уже чувствую себя выжатой как лимон.

– Тебе не нравится хирургия? – интересуется Максвелл.

– Мне не нравятся хирурги, – заявляет она, скрестив руки на груди. – Если быть точной, мне не нравятся эти хирурги.

– Ну разумеется, – бормочу я.

Максвелл усмехается.

– Всем нам приходится сталкиваться с дедовщиной.

Грейс фыркает и отстегивает коммуникатор.

– Они дали мне «пенисный пейджер».

Максвелл шумно выдыхает сквозь зубы:

– Отстой.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Что за «пенисный пейджер»?

– Урология, – отвечают они хором, и Максвелл добавляет: – Куча стариков, которые не могут пописать.

Грейс с раздражением смотрит в потолок.

– Я ведь именно для этого пошла в акушерство и гинекологию. Чтобы целыми днями разглядывать старые члены.

Максвелл смеется, а я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Моя гордость не позволяет мне находить ее очаровательной или забавной. Грейс – придирающаяся ко всему мегера. И точка.

– У моего последнего пациента оказались вытатуированные пропеллеры на ягодицах, и он с важностью сообщил мне, что сделал их… – Она понижает голос: «Чтобы я мог задвинуть поглубже».

Гордость сдает позиции, и я отворачиваюсь к компьютеру, чтобы скрыть предательскую ухмылку.

У мисс Ханжи есть чувство юмора. Кто бы мог подумать?

– Думаю, его неработающие причиндалы – это вроде как вселенская справедливость, – говорит она.

Мне не хочется доставлять ей удовольствие, но тихий смешок все равно срывается с губ.

Ее глаза сверкают, когда она смотрит на меня.

– Тебе смешно?

– Да, мне смешно от твоих страданий, – отвечаю я, одаривая ее саркастической улыбкой. – Карма.

– Придет и твой черед, Джулиан. Погоди.

– Сегодня всего лишь первый день, подруга, – вмешивается Максвелл. – Привыкай к тому, что придется быть на побегушках.

Пристыженная Грейс прикусывает губу, и веснушка прячется.

– Знаю. – Она смотрит на меня в упор, и в ее сощуренных глазах читается обвинение. – Просто некоторые люди очень грубые.

Неужели, Грейс? Ты считаешь меня грубым?

– Как все женоненавистники? – спрашиваю я сухим, как песок в пустыне, тоном.

Она открывает рот, чтобы ответить, но Максвелл прерывает ее:

– Это же хирурги общей практики. Они вечно ноют и заражают всех своим негативом. Нужно потерпеть всего лишь месяц. Ты справишься.

– Доктор Роуз!

Грейс резко оборачивается в дверях, едва не столкнувшись с другим ординатором, мужчиной на голову ниже ее. Не улыбаясь, незнакомец резко делает шаг назад.

Щеки Грейс вспыхивают.

– П… прости.

Мужчина, вероятно, ее старший ординатор на этот месяц, окидывает ее взглядом с головы до ног.

– Тебе не положено находиться в родильном отделении. Кроме того, пора обедать.

Ее рот открывается и закрывается, прежде чем она выдавливает:

– Сейчас же только девять сорок.

– Ешь, когда можешь, спи, когда можешь…

Он склоняет голову и ждет от нее продолжения.

– Эм…

Грейс бросает на меня и Максвелла панический взгляд.

Я знаком с этой расхожей фразой, которую так любят хирурги, но лишь вскидываю бровь, отказываясь помогать ей. В глубине души я испытываю нескрываемое удовлетворение, когда она начинает задыхаться и терять дар речи.

Голос хирурга-ординатора замедляется, словно он говорит с ребенком:

– …И не трогай, мать твою, поджелудочную железу[18].

Мускул на ее щеке дергается.

– Откуда мне было знать об этом, доктор Холливелл? Я гинеколог. Где я и где поджелудочная железа?

Он ухмыляется.

– Я все забываю, что вы не настоящие хирурги.

Я сопротивляюсь желанию фыркнуть.

Вот же придурок.

Максвелл бормочет себе под нос:

– Ладно-ладно, Холливелл.

Костяшки пальцев Грейс белеют, когда она сжимает пейджер.

– И это говорит человек, которого его наставник выгнал из операционной сегодня утром?

Воу. Это не сойдет ей с рук, даже если недоумок сам напросился.

Его брови взлетают вверх, а челюсть каменеет.

– Он меня не выгонял…

Максвелл встает со стула, возвышаясь над ним.

– Полегче с ней, и перестань быть придурком.

На безрадостном лице Холливелла появляется слабая улыбка.

– Я слышал, вы, ребята, взяли в свою программу ДО? Видать, совсем туго было, да?

Жар волной прокатывается от лица вниз. Мой пропуск перевернут, и этот тип не знает, что я и есть тот самый ДО, но напоминание о собственной несостоятельности разъедает меня изнутри. Оно, как вирус, поражает каждую клетку моего тела, проникая в самую ДНК.

Средний по успеваемости студент, посредственно сдающий тесты. Невнимательный бойфренд. Слишком худой и чересчур тихий. А теперь еще и… ДО.

Но я сам выбрал остеопатию. Это было моим осознанным решением.

Вот только иногда я жалею об этом.

Да пошел ты, кретин.

Вот что мне ненавистно в медицине: элитарность, жесткая иерархия, вражда между специализациями и общая атмосфера недоброжелательности.

Этот надменный ординатор-хирург – воплощение всего худшего в нашей профессии. И сквозь волну отвращения к его поведению во мне пробивается искра сочувствия к Грейс. Бедняжке придется быть у него на побегушках целый месяц.

Максвелл качает головой и снова садится, не удостаивая придурка ответом.

Холливелл ухмыляется и жестом подзывает Грейс.

– Пошли, доктор Роуз.

Она послушно следует за ним, но успевает беззвучно прошептать «спасибо» Максвеллу. На меня же она даже не смотрит.

– У него явно комплекс Наполеона, – говорит Максвелл, поворачиваясь на стуле и бросая взгляд на монитор сердцебиения плода. – Но даже если она и не переспала с кем-то, чтобы попасть сюда, с таким характером ей здесь не выжить.

Я пожимаю плечами.

Если так, то сама виновата.

Максвелл резко выпрямляется.

– Черт!

Вздрогнув, я поворачиваюсь к монитору. Сердцебиение плода в одиннадцатой палате упало до шестидесяти ударов в минуту – критически низкий уровень. Адреналин проносится по организму, пока я судорожно перелистываю пустые страницы своей памяти, пытаясь вспомнить, что следует предпринять.

Максвелл встает и хлопает меня по плечу.

– У ребенка дистресс[19]. Что вы собираетесь предпринять, доктор Сантини?

Оценить состояние пациентки.

Я бегу в одиннадцатую палату, а Максвелл следует за мной. Едва я переступаю порог, слышу стон пациентки. Две медсестры, прибывшие раньше нас, уже подают ей кислород и аккуратно переворачивают набок. У кровати стоит муж пациентки и тихо шепчет ей слова утешения.

Как ее зовут?

Максвелл подходит к кровати:

– Кейли, как вы себя чувствуете?

Она стонет:

– Больно.

Максвелл поворачивается ко мне:

– Ваши предложения, доктор Сантини?

Я снова смотрю на монитор. Сердцебиение по-прежнему критическое. Потные ладони сжимаются в кулаки.

Почему у меня не получается собраться с мыслями?

– Может, проверите раскрытие шейки матки? – предлагает Максвелл.

Киваю, делаю глубокий вдох и дрожащими пальцами натягиваю перчатки.

Медленное «пип, пип, пип» сердцебиения ребенка – петля на моей шее. Частота