Немножко по-другому - Холл Сэнди

– Он такой симпатичный, – бормочу.

– Еще какой, – соглашается она. – Как считаешь, неправильно называть его «сказочным»?

– Определенно правильно.

Гейб идет в другую сторону, а мы с Лией поворачиваем к автобусной остановке.

– Можно преследовать его и дальше, – говорит она.

– Нет, и так сойдет, я сейчас несколько не в том настроении.

Знаю, что она меня понимает, хоть вид у нее очень грустный.

Признаю, есть небольшой шанс, что я заблуждаюсь насчет его сексуальных предпочтений. Но, если честно, мало кто из натуралов стал бы хвалить джинсы других парней.

Инга (преподаватель писательского мастерства)

Мне отчасти жаль ребят, когда приходится заставлять их читать рассказы и эссе перед аудиторией. Но другая часть меня знает, что это отличная привычка. Когда зачитываешь работу вслух, замечаешь разные нюансы. Есть большая разница между тем, как пишешь, и тем, как говоришь, и единственный способ узнать это – услышать себя. Лучше всего зачитывать вслух все, что пишешь.

Поначалу я советую читать неодушевленному предмету, а затем переходить к другу или маме. Потом наступает пора зачитывать работу перед группой. Почти каждую пару кто-нибудь делится своей работой, порой даже несколько человек. Все, кроме Гейба.

Он разговаривал и с Коулом, и со мной по поводу того, что он нервничает, когда выступает перед группой. Мы с ним прорабатывали эссе на тему детского воспоминания, такого, от которого ему не хотелось бы спрятаться под стол ввиду перспективы делиться им с другими.

Он пришел ко мне после того, как Хиллари его раскритиковала, признался, что хочет бросить мой предмет. Она сказала ему, что из него не получится интересный писатель. Я ответила, что, по моим ощущениям, у него есть талант и он имеет другой стиль, оценить который способны не все. Я гордилась собой, потому что в подтексте своих слов показала пренебрежение к Хиллари и ее взглядам на жизнь.

Перед началом пары я подошла к парте Гейба и улыбнулась ему:

– Слушай, если не хочешь читать, я могу это сделать за тебя, – предлагаю я, хоть и не стоит. Сейчас неделя перед Днем благодарения, а он отсутствовал почти весь семестр и ничего не читал группе.

– Нет, нет, – говорит он, хватаясь за край парты, – я сам. Пора собрать волю в кулак.

– У тебя отличный рассказ с меткими метафорами.

– Если меня стошнит, не раздувайте из этого трагедию, хорошо?

– Как ты дожил до такого возраста, не выступая с презентациями и не выработав к ним невосприимчивости?

– Честно? Мне приходилось часто выступать, но от этого каждый раз становится только хуже, а не лучше.

Я сочувственно на него смотрю, а затем призываю класс к порядку:

– Сейчас Гейб зачитает эссе на тему, которую мы выбрали пару недель назад: детские воспоминания. Прошу уделить ему внимание.

Занимаю место в первом ряду и слышу, как Виктор бормочет: «Ну да, самое время».

Гейб становится перед классом, стараясь зрительно казаться меньше, но почему-то от этого он выглядит еще выше и несуразнее. Он щелкает костяшками пальцев и улыбается классу. Вижу, как дрожит бумага у него в руках, но он борется с волнением и начинает читать.

В Интернете есть фотография дерева, которое оплело велосипед. История гласит, что к дереву его прислонил юноша и совсем о нем позабыл, так как его призвали на войну. Это выдумка, но, если вы раньше не видели этого фото, погуглите, когда вернетесь домой. Этот образ вас пленит.

Глядя на него, я всегда вспоминаю, как однажды, когда мне было шесть, мы с мамой зашли в магазин. Отчасти я запомнил это потому, что мама редко брала меня куда-нибудь одного. Рядом почти всегда были либо старший брат, либо одна из младших сестер. Не помню, почему я остался дома: может, приболел и не пошел в школу или папа приглядывал за остальными. Но этот день мне запомнился потому, что были только я и мама.

С нею заговорил какой-то старик, а потом повернулся ко мне и спросил, как меня зовут. Я спрятался за мамой, потому что очень боялся незнакомых людей. Может быть, нам в садике часто показывали видео с опасными людьми, так что вкупе с моей природной застенчивостью разговоры с людьми стали практически невыносимыми.

Старик был страшный, по крайней мере, для шестилетнего меня. Кожа будто таяла у него на лице, от него странно пахло. Волосы свисали неопрятными прядями, рубашка была застегнута криво, не на те пуговицы.

Пока мы ехали домой, мама спросила, отчего я так испугался, и сказала, что бояться не стоит. Она знала этого старика. Он жил с ней по соседству, когда она была такой же маленькой, как я. Я объяснил, насколько позволял детский словарный запас, что я думаю о его волосах и коже, о том, какой он неопрятный.

Она ответила: «А, это ничего, Гейб. Ты это перерастешь. Тебе не всегда будет страшно и робко перед взрослыми».

Помню, как в тот день я подумал: всегда буду бояться, что не понимаю, как это – жить без страха. Я уже вырос, но каждый раз вспоминаю тот день.

Лишь недавно я понял, что мама была права, но не так, как ей тогда представлялось.

Повзрослев, я действительно утратил беспокойство и страх, но так и не справился с робостью. Когда думаю об этом, мне кажется, я ее так и не перерос. Она словно велосипед, застрявший в дереве. Вырастая, я оплел ее, и она стала частью меня.

Закончив, он оглядывает аудиторию сквозь ресницы и крадется обратно, на свое место. Я сдерживаюсь, чтобы не зааплодировать ему. Гляжу на Лию: она буквально прикрывает улыбку ладошками, разве что из глаз не летят сердечки. Она – эталон влюбленной девушки. Теперь-то они точно сойдутся.

Сэм (брат Гейба)

Я стою возле корпуса английской литературы и дожидаюсь, пока появится Гейб, чтобы наконец поехать домой на День благодарения. Я молил его пропустить пару и уехать до начала пробок, но он настоял, что ему нужно увидеть Лию.

Она выходит раньше него, я ей улыбаюсь.

– Привет, – говорит она: тон скорее вопросительный, нежели приветственный.

– Привет, – отвечаю я с улыбкой.

Тут же, следом за ней, выходит Гейб, изумленно глядя, как мы разговариваем.

– Йоу, – говорю я ему, следя через плечо, как уходит Лия.

– Ты что, с ней говорил?

– Она сказала «привет», я поздоровался в ответ. Мы же с ней не друзья-товарищи.

Он вздыхает явно с облегчением, и мы идем с ним в сторону парковки.

– Заедем к тебе в общежитие?

– Да. Прости, не хотел нести барахло с собой в класс.

– Понимаю. Но чем дольше будем сидеть в пробке, тем больше песен из моего плей-листа тебе придется прослушать. И без жалоб.

Он закатывает глаза, и мы садимся в автомобиль.

– Надо было предложить Лии подвезти ее до общежития.

– Не представляю, сколько боли было бы в этой поездке. Я бы молчал, а она… – он жмурится, словно ему страшно глядеть на мир.

– Что? В чем дело? – спрашиваю и завожу машину. Гейб качает головой:

– Я сегодня зачитывал вслух эссе о том, какой я робкий. Наверно, она теперь считает меня полным размазней.

– Не, девчонки на такое клюют.

– Серьезно? Ты так думаешь?

– Да, они обожают чувствительную, сентиментальную фигню.

– Вряд ли на земле найдется хоть одна женщина, которая смешает эти качества в одно. Разве что Хиллари. Она как живая карикатура всего плохого в мире.

– Я впечатлен, Гейб.

– Чем?

– Не думал, что ты феминист и знаешь слово «карикатура».

Он ударяет меня кулаком в руку.

– Эй, руки прочь от водителя, – шучу и смеюсь. Его лицо становится мертвенно-бледным.

– Гейб, это шутка. Ничего такого.

– Знаю, знаю. – Он грызет ноготь большого пальца и смотрит в окно, наблюдая, как мимо проплывают здания, а я кляну себя за шутку о водителе.

– Просто… осторожнее.