Ты знаешь, мама, он какой... - Карина Волк
— Ты маме звонил? — Постаралась абстрагироваться от ситуации, поборов упаднические настроения, задала отстранённый вопрос.
Морозов устало выдохнул и, наконец-то, оторвал свой пожирающий, хищный взгляд от моей интимной части тела.
Машинально поправила края халата на груди и нервно сглотнула, наблюдая за харизматичным, чертовски соблазнительным мужчиной.
— Нет. Не звонил, — монотонно, сквозь плотно сжатые зубы, процедил он.
Виновато опустила глаза. Постепенно гнев на маму стал угасать. Осознавала, что наговорила матери кучу чудовищных вещей. И она, бесспорно, была неправа. Даже несмотря на мои выпады, поднимать руку на меня, мама не имела права. В общем, стоит признать, что в этом конфликте обе были виноваты.
— Я ей сама позвоню, — представляю, как она сейчас переживает.
Встала из-за стола и уже собралась последовать в спальню за телефоном, как внезапно Морозов лихо вскочил и, перегородив мне дорогу, решительно замотал головой.
— Она сама мне звонила. Можешь не волноваться, — Морозов осторожно прикоснулся к моему плечу и бережно подтолкнул к столу. — Можешь спокойно поужинать. Завтра я отвезу тебя домой.
«Завтра я отвезу тебя домой!». Его беспечная фраза эхом раздалась в ушах. В смысле он сам отвезёт меня домой?
— Почему ты не сказал, что мама звонила? — Не стала акцентировать внимание на его последней реплике.
Морозов снисходительно улыбнулся.
— Хотел тебе сказать, но ты же слова не даёшь мне вставить. Постоянно возмущаешься. Ты реально, как капризный ребёнок.
— Сам ты капризный ребёнок, — развернулась и села обратно за стол.
Достал уже! Глубоко вздохнула. Представляю, что творится в душе у моей матери. Чёрт! Действительно, чёрт меня дёрнул уходить из дома. Стоило сначала успокоиться, я же, как всегда, эмоционально среагировала и вот, пожалуйста — плачевный результат.
Моментально подняла глаза на Морозова, который вальяжно расположился напротив меня и умиротворённо поглощал, небольшими глотками тёмно-красный алкогольный напиток.
Как же меня угораздило вляпаться по самые уши. Заворожённо и взволнованно наблюдала за ним, инстинктивно ощущая опасность. Он и в трезвом состоянии ведёт себя как маньяк, помешанный на сексе. Один бог знает, какие трансформации с ним произойдут, когда его сознание будет искажённо.
— Когда фиалки льют благоуханье, — неожиданно с трепетом, с романтическим настроем, прошептал Морозов. — И веет ветра вешнего дыхания. Мудрец — кто пьёт с возлюбленной вино, разбив о камень чашу покаянья.
Ехидно растянула губы.
— Платон Аркадьевич, вы меня удивляете! — Беспечно взяла столовые приборы и, отрезов небольшой кусочек мяса, ловко закинула его рот.
— Почему? — Непринуждённый вопрос сорвался с мужских губ. — Ты думаешь, что я до такой степени чёрствый человек? Действительно, считаешь, что я не способен на романтику? — Он утвердительно, вопросительно махнул заострённым подбородком, настойчиво требуя искреннего ответа.
Машинально облизала губы и, тщательно переживав сочный мясной кусочек, задорно провозгласила, — да! Именно так я и считаю. Думаю, что вы жестокий, бессердечный человек, который не перед чем не остановится ради достижения своих целей.
— Это хорошо, — с весёлым настроем провозгласил Морозов и допил остатки вина, а затем поставив бокал на стол, игриво подмигнул мне. — Это очень даже хорошо.
Озадаченно приподняла брови, продолжая лишний раз убеждаться, что алкогольные напитки существенно влияют на мозговую деятельность.
— Что здесь хорошего? Я ничего хорошего вам не сказала. Откуда этот неуместный восторг?
Морозов приглушённо ухмыльнулся.
— Неважно, что ты обо мне думаешь. Главное, что ты, вообще, обо мне думаешь, — он нарочито помахал пальцем. — Самое страшное — равнодушие… Даже когда ругаешься, злишься, всё равно это какие-то эмоции. А вот когда тебе становится всё равно, тогда стоит задуматься.
Надо признать, что этот человек умеет ловить «за язык». Надо было сказать, что он мне в принципе безразличен. Но что уж теперь. Сказала, что сказала. Слово не воробей, обратно не вернёшь.
— Не обольщайся, — язвительно буркнула я, глядя в его нахальную, самодовольную физиономию.
Морозов опустил локти на стол и, немного наклонив голову набок, с задумчивым выражением лица, спросил, — Лиза, позволь задать тебе вопрос?
Удивительные метаморфозы происходили с Морозовым после бокала вина. Надо же… Он теперь разрешения просит, чтобы задать вопрос.
— Задавай. Тем более что ты всё равно спросишь и без моего дозволения.
— Почему ты пошла в парк? — Серьёзным тоном задал вопрос Морозов.
— А куда мне прикажешь было идти? — Мгновенно задала риторический вопрос. — Прямиком к тебе.
Лицо мужчины оставалось непроницаемым, сложно было понять, о чём именно он думает, а главное, к чему задал этот вопрос.
— Ну извини, адреса не знала.
— К друзьям, — проигнорировав мой сарказм, оставаясь серьёзным и сосредоточенным, проговорил он. — Почему не пошла к своим друзьям? Ну или к своему, — он брезгливо поморщился, — так называемому жениху?
Что началось гневом, оканчивается стыдом. Разозлилась на мать и совершила глупый поступок, а когда одумалась было уже поздно. Стыдно на ночь глядя было обращаться к друзьям, включая Стёпу. Что должна была сказать? Что я взрослая девка, словно школьница поругалась с матерью и сбежала из дома. Нет. Лучше уж мёрзнуть под проливным дождём в тёмном парке в гордом одиночестве.
— Тебя это не касается.
Морозов, к моему удивлению, спорить не стал.
— Хорошо. Тогда ответь на вопрос, который напрямую касается меня.
Заинтриговано ухмыльнулась.
— А вот это интересно. И что же напрямую касается тебя?
Дьявольский, провокационный огонёк запылал в глубине его глаз, он слегка наклонился вперёд, чтобы лучше видеть выражением моего лица.
— Ты почему с матерью поругалась? Что такого между вами произошло, что ты на ночь глядя из дома сбежала? Неужели, ты так отчаянно защищала меня, что в результате в качестве протеста ушла из дома.
Невольно закатила глаза. Вот же самодовольный мужлан.
— Иногда в семье происходят ссоры. Даже между любящими друг друга людьми случаются недоразумения. Ясно? — Гневно сузила глаза, сосредоточенно всматриваясь в лицо мужчины, который явно наслаждался ситуацией.
Как же хотелось стереть с его физиономии улыбку, которая так и источала силу, власть, он ощущал себя победителем, вершителем чужих судеб. Чёртовым спасителем.
— Но тебе этого не понять. Ты вряд ли способен, кого-то полюбить, кроме себя.
— Ты не права. Я довольно самокритичен.
С откровенным недоверием шире распахнула глаза. Как же! Самокритичен
