Духи на двоих - Александра Ветрова

— Который час? — спросила я.

— Половина восьмого.

— Ты встал в шесть?

— В пять. Не мог уснуть.

— Из-за меня?

— Из-за вчерашнего. — Он поставил чашку, повернулся ко мне лицом. — Я думал, что буду сильнее. Думал, что смогу ждать столько, сколько нужно. Но вчера, когда ты попросила не останавливаться… я чуть не сорвался.

— Почему не сорвался?

— Потому что ты была пьяна. Не вином — болью. Ты хотела не меня. Ты хотела забыться. Если бы я согласился, то стал бы таким же, как Павел. Который использует женское тело как салфетку для своих эмоций.

Я взяла кофе. Глотнула. Горько, терпко, с кардамоном — он всегда клал кардамон, говорил, что это согревает душу.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Что не воспользовался.

— Аня, — он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Я никогда. Слышишь? Никогда не сделаю с тобой ничего, чего ты не захочешь. Но я хочу, чтобы твоё «хочу» было про меня, а не про «против них».

— А если я захочу тебя прямо сейчас?

Он замер.

— Не шути так.

— Я не шучу.

Я поставила кружку. Подвинулась ближе. Футболка задралась, открывая колени — бледные, с синяками от того, что я ударилась о журнальный столик вчера, танцуя с ним под старую музыку.

— Я не пьяна, — сказала я. — Не вчерашним вином. Не болью. Я просто проснулась и поняла, что хочу тебя. Не как месть. Как дом.

— Аня…

— Я не боюсь. Я боюсь только одного — что ты откажешься. И я пойму, что действительно тебе не нужна. Только как идея. Как ожидание. А как женщина — нет.

Он закрыл глаза. Сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей.

— Ты не представляешь, что ты говоришь, — прошептал он.

— Представляю. Я говорю: сними футболку.

Он открыл глаза.

В них горело что-то первобытное, то, что он сдерживал десять лет. То, что чуть не сожгло нас обоих в прошлый раз, когда мы были молодыми и глупыми.

— Если я сейчас прикоснусь к тебе, — сказал он, — я не смогу остановиться. Я не хочу делать тебе больно.

— Ты не сделаешь.

— Я могу.

— Арсений. — Я взяла его руку и положила себе на бедро. Поверх футболки. — Делай. Я уже была битая. Я переживу.

Он рванул футболку.

Не раздел — разорвал. Пуговицы полетели на пол, ткань затрещала, обнажая мою грудь, живот, рёбра, на которых всё ещё были видны следы рёбер от прошлой худобы.

— Боже, — выдохнул он. — Какая ты…

— Какая?

— Моя. Ты моя.

Он навалился. Жаркий, тяжёлый, пахнущий мятой и утренним кофе. Руки — не нежные. Властные. Схватили за талию, за рёбра, за лопатки — везде, где я когда-то чувствовала себя невидимкой. Он делал меня видимой. Каждым прикосновением.

Губы — на шее. На ключицах. Там, где бился пульс — бешеный, панический, но не от страха. От желания.

— Я ждал, — прошептал он между поцелуями. — Боже, как я ждал.

— Не говори. Делай.

Он сделал.

Медленно. Так медленно, что я взмокла от нетерпения. Его пальцы — фотографа, привыкшие к тонкой работе — изучали каждый изгиб. Там, где Павел торопился, Арсений замирал. Там, где Павел командовал, Арсений спрашивал взглядом: «Можно?».

Я кивала.

Каждый раз.

Каждый миллиметр.

Когда он вошёл в меня, я заплакала. Снова. Не от боли — от полноты. От ощущения, что пустота внутри наконец-то заполнена. Не членом — им. Арсением. Его запахом, его весом, его дыханием, его шёпотом: «Ты дома. Ты дома. Ты, блядь, наконец-то дома».

Движения. Первые — робкие, пробующие. Потом — глубже, жёстче, с тем отчаянием, которое накапливается, когда ждёшь десять лет.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я смотрела.

Зелёные глаза. Крапинки золота. Ресницы, влажные от его слёз — он тоже плакал. Мужчина, который не плакал даже в аварии, плакал сейчас, надо мной, внутри меня.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Аня. Прости, что не сказал тогда. Прости, что не догнал. Прости, что отпустил.

— Я сама ушла.

— Я должен был бежать за поездом. Как в кино. Должен был вытащить тебя. Должен был…

Я закрыла ему рот поцелуем.

Мы кончили почти одновременно — он первым, сдавленным стоном в моё плечо, я следом, тихо, содрогаясь всем телом, как будто землетрясение прошло по позвоночнику.

Он не вышел из меня. Остался внутри. Тяжёлый, мокрый, живой.

— Аня.

— М?

— Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, я уйду в мастерскую и разберу часы до винтиков. Но я не перестану тебя хотеть.

— Это не ошибка. — Я провела пальцами по его спине — шрам на ребре, ласточка на предплечье. — Это возвращение.

— Навсегда?

— Не знаю. Но сейчас — да.

Он улыбнулся. Грустно, устало, счастливо.

— Мне достаточно.

Он перевернулся на спину, утянув меня за собой. Я лежала на нём, как на плоту, чувствуя, как поднимается и опускается его грудная клетка. Сердце билось уже ровнее. Моё — всё ещё бешено.

— Ты изменилась, — сказал он.

— В сексе?

— Во всём. Раньше ты после секса бежала в душ. Стыдилась своего тела.

— Теперь не стыжусь.

— Почему?

— Потому что ты смотрел на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

— Ты и есть единственная. — Он поцеловал меня в макушку. — Просто раньше ты не верила.

Я верила сейчас.

И это было страшнее, чем любое предательство.

Потому что вера — это риск. Ставка. Когда ты веришь, ты можешь проиграть.

Но если не верить — ты уже проиграла.

Мы лежали так до девяти утра. Потом он встал, принёс завтрак в постель — яичницу с помидорами, тосты, кофе, апельсиновый сок.

— Ты кольцо сняла, — заметил он, глядя на мою правую руку.

— Я сказала, что сниму, когда буду готова сказать «да». Я ещё не готова.

— Я знаю. — Он поцеловал мои пальцы. — Я подожду.

Глава 13. И одна в поле воин

Он уехал в город за красками.

Сказал, что хочет написать мой портрет. Не фотографию — масло, холст, кисти. «Ты должна висеть на стене, — объяснил он, натягивая куртку. — Чтобы я видел тебя, даже когда ты в ванной». Я рассмеялась. Он поцеловал меня в лоб и уехал на своей старой «Субару», которая кашляла на первой передаче, как больной туберкулёзом.

И я осталась одна.

Впервые за две недели — совершенно одна. Без свидетелей. Без его дыхания за стеной. Без Павла, который мог позвонить в любую минуту. Без Лены, которая могла приехать.

Тишина.

Та самая, которой я боялась. Которая раньше