Духи на двоих - Александра Ветрова

Я села на пол в гостиной. Перед камином, который ещё хранил тепло вчерашнего огня. Обхватила колени руками. Закрыла глаза.

И спросила себя — впервые честно, без цензуры, без права на красивую ложь:

Кого ты хочешь, Аня? Арсения? Или просто не хочешь быть одна?

Вопрос повис в воздухе, как запах после выстрела — резкий, удушающий, неопровержимый.

Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Кольцо с гравировкой «Дыши» лежало на подоконнике, там, где я оставила его вчера вечером. Серебро тускло поблёскивало в сером свете.

Я не надела его утром.

Не потому, что не хотела. Потому что испугалась. Потому что кольцо — это обязательство. Даже если его никто не видит под перчаткой. Даже если оно просто лежит на пальце — оно меняет вес руки.

Ты боишься обязательств? — спросила я себя.

Нет. Я боюсь снова ошибиться.

— Ты уже ошиблась, — сказала я вслух. Свой голос в пустой комнате прозвучал чужеродно, будто не мой. — Ты ошиблась, когда вышла за Павла. Ты ошиблась, когда не села в поезд. Ты ошиблась, когда позволила Лене стать твоей подругой. Ты профессионально ошибаешься, Аня. Это твоя специальность.

Я встала. Подошла к окну.

На улице моросило. Серая пелена, висячая, липкая, как паутина. Дорога — пустая. Ни одной машины. Только вороны копошились в мусорном баке у соседского забора.

А если он не вернётся?

Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Что, если Арсений сядет в машину, доедет до города, купит краски, а потом позвонит и скажет: «Знаешь, я подумал. Может, не надо?»

Я представила это. Звонок. Его голос — спокойный, ровный, как у Павла, когда он объявлял об очередной командировке. «Ты слишком сломана, Аня. Я не ремонтная мастерская».

Я засмеялась. Нервно, надрывно.

— Ты параноик, — сказала я себе. — Он любит тебя. Он ждал десять лет.

А если он ждал не тебя, а идею тебя?

Это был настоящий страх.

Идеальная Аня, которой он желал все эти годы — та, из воспоминаний, с жёлтым платьем и смехом на крыше. А настоящая Аня — с морщинами, шрамами, выкидышами, привычкой курить в туалете и плакать по ночам — влезет ли она в этот образ?

Я подошла к зеркалу в прихожей.

Впервые за долгое время — посмотрела на себя. По-настоящему. Не мельком, не поправляя макияж, не проверяя, не причесана ли голова.

Тридцать пять лет. Темные волосы с первой сединой на висках. Глаза — карие, с красными прожилками от недосыпа. Тонкие губы, сжатые в ниточку. Кожа — бледная, как у человека, который не видел солнца месяцами.

— Красавица, — сказала я себе с горечью. — Что он в тебе нашёл?

Я подняла футболку. Тело — не идеальное. Растяжки на животе — от двух беременностей, которые закончились ничем. Бёдра — слишком широкие для его тонких рук. Грудь — обвисшая, потому что я кормила несуществующего ребёнка во сне. Я просыпалась с мокрой грудью и плакала от стыда.

Кто захочет такое тело?

Павел не хотел. Он говорил, что любит, но не хотел. Секс раз в месяц — по расписанию, с выключенным светом, без поцелуев. «Ты устала, — говорил он. — Ты выглядишь неважно. Давай в следующий раз».

«В следующий раз» не наступал.

А теперь Арсений говорит, что я красивая. Гладит мои растяжки, как будто это не дефекты, а карта. Целует шрам от кесарева, которого не было — была чистка, после которой остался рубец.

Он врет? Или видит то, чего нет?

Я опустила футболку. Отошла от зеркала.

На кухне зазвонил телефон — мой старый, с треснутым экраном, который я не меняла четыре года. Павел говорил: «Зачем? Он же работает». Арсений в первый же день спросил: «Ты хочешь новый? Я куплю».

Я не хотела новый. Я хотела, чтобы кто-то спросил.

Звонила Лена.

Я сбросила.

Она перезвонила. Снова сбросила. Третий раз — не выдержала, ответила.

— Ань, — голос Лены был сухим, официальным, как у секретарши. — Я забыла у тебя шарф. Тот, белый, кашемировый. Он мне нужен.

— Какой шарф?

— Который был на мне, когда я приезжала.

Она приезжала вчера. В белом свитере. Без шарфа.

— Ты не привозила шарф, Лена.

— Привозила. Он в прихожей, на вешалке.

Я посмотрела на вешалку. Пусто. Только куртка Арсения и моя старая парка.

— Нет его.

— Тогда, наверное, в гостиной. Посмотри, пожалуйста. Он очень дорогой. Павел подарил.

Павел подарил.

Конечно.

— Я посмотрю и перезвоню, — сказала я и повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Шарфа не было.

Ни в гостиной, ни в спальне, ни в ванной. Лена либо ошиблась, либо хотела позвонить. Может, просто проверить, не умерла ли я. Может, услышать, дома ли Арсений. Может, просто сделать больно — напоминанием, что Павел дарил ей дорогие вещи, а мне — только чувство вины.

Я села на диван. Посмотрела в потолок.

Зачем мы делаем друг другу больно?

Почему Лена не могла просто исчезнуть? Зачем эти звонки про несуществующие шарфы, эти приезды в мой новый дом, эти слёзы и оправдания?

Потому что мы женщины.

Потому что нас учили: если тебе больно — сделай больно другим. Это уравновесит вселенную.

Но вселенная не уравновешивается. Она просто наклоняется всё сильнее, пока ты не падаешь в пропасть.

Я написала Лене: «Шарфа нет. Ищи у Павла. Он любит прятать чужие вещи».

Она не ответила.

Я выключила телефон.

Положила его на подоконник — рядом с кольцом.

Серебро и стекло. Два предмета, которые могли бы меня спасти. Или уничтожить.

Арсений вернулся через час.

С красками, холстом, кистями и большим бумажным пакетом, из которого пахло хлебом и чем-то сладким.

— Ты чего не на связи? — спросил он, скидывая ботинки.

— Звонила Лена.

— Опять?

— Искала несуществующий шарф.

Он помолчал. Поставил пакет на стол. Подошёл ко мне. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Ты плакала.

— Нет.

— Глаза красные.

— Я не спала.

— Аня. — Его голос стал мягче, почти шёпотом. — Ты можешь мне врать. Но зачем?

— Привычка.

— Отвыкай. — Он отпустил подбородок, обнял. Я уткнулась в его плечо. Пахло дождём, табаком и чем-то новым — масляными красками, скипидаром. — Я здесь. Я не уйду. Я не Павел. Я не брошу трубку, когда ты будешь плакать. Я не скажу «врачи ошибаются». Я просто буду рядом. Можно?

— Можно.

— Тогда скажи мне правду. Ты боишься?

— Да.

— Чего?

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

— Что я не та, кого ты ждал.

— А кто?

— Та, из прошлого. Жёлтое платье. Крыша. Смех.