Я с тобой не дружу - Саша Кей
– Пойдем поговорим, пока не пропахли местным амбре, – Рэм берет меня за руку, и ее словно покалывает от электрических вспышек, а сердце пропускает удар.
Это злит меня похлеще, чем скотское поведение Рэма в машине.
– Какие мы нежные, тебя сюда не звали. Хотя что это я? Я тебя и домой не приглашала, и вчера не хотела уходить с тобой из бара… Но ведь тебе нет дела? Да?
– Нам надо поговорить, Соня, – он тянет меня за руку, а я упираюсь. – Не пойдешь ногами, я отнесу. Мне не впервой.
– Вот. Я об этом. Прешь напролом, растаптывая все на своем пути.
В носу начинает подозрительно свербеть, глаза тоже щиплет.
Нет. Не доставлю ему такого удовольствия. Я не заплачу.
– Сонь.
Рука на моем запястье сжимается крепче, в голосе Рэма прорезаются угрожающие нотки. Да он охренел!
– Иди, куда хочешь! Просто оставь меня в покое, ради бога! – взрываюсь я. – Есть же в тебе хоть что-то человеческое?
Вырвав руку, я толкаю его в грудь. Еще и еще, выплескивая свою ярость. От каждого тычка Рэм только пошатывается, но с места не сходит. Он сверлит меня взглядом, и это бесит меня еще больше.
Какого черта он такой спокойный?
Смотрит, как на капризного ребенка. Но твою ж мать, даже у капризного ребенка есть предел. И он почти достигнут.
– Человеческое? – вдруг хрипит Рэм и стискивает меня за предплечья. – Куда больше, чем ты думаешь. Только вот ты почему-то это не ценишь.
Он встряхивает меня как куклу, и голова моя запрокидывается, я попадаю в плен злых глаз, и на дне их только льдины. Кажется, кого-то проняло.
Да только вряд ли его заботят мои чувства.
– Если ты так ценишь, то уж лучше бы пренебрегал!
– Ну хватит. Мне надоело! – рявкает Рэм и, опять схватив мою руку, для надежности переплетя пальцы, тащит меня наружу. – Мне на хуй не упало торчать в этом толчке.
– Вали без меня, – я хочу отцепиться, но он слишком силен, и я полощусь за ним как белье на веревке в ветреную погоду.
– Нам надо поговорить, и делать мы будем это не в туалете, – он тараном прет, как ледоколом разрезая толпу студентов, на глазах которых меня волочет, будто нашкодившую собачку.
– А я сказала, что не хочу разговаривать!
Рэм уже вытащил меня на крыльцо, хоть я и торможу каблуками, как могу, рискуя набойками и оставляя черный след на плитке. Он несется огромными шагами, и тяжелая сумка больно хлопает меня по бедру.
– Знаешь, что? – Рэм резко останавливается, и я со всего разбегу влетаю в железобетонную спину, обтянутую черной кожей. – Я хотел по-хорошему, правда…
Я задыхаюсь от такой наглости:
– По-хорошему? Да ты вообще знаешь, что означает это слово?
– Я столько звонил и писал, я таскался на гребаные семейные встречи, я ждал тебя у подъезда… А теперь мне надоело! Будет так, как я скажу!
– Вот как! – я уже кричу, перестав стесняться зевак, обступивших нас и приглушивших свои беседы. – То есть, выходит, ты важнее, чем я?
На секунду лицо Рэма искажает болезненная гримаса.
– Вот об этом нам и надо поговорить.
Глава 23. Рэм
Кажется, я ее дожал – Сонька в бешенстве.
Она в одном шаге от того, чтобы перестать следить за словами. Прям огнедышащая. Ее вот-вот прорвет.
– Есть же в тебе хоть что-то человеческое?
Блядь, а вот это больно.
Один раз оступился, да даже не оступился, а накосячил, и все, Соня вычеркивает все хорошее, что между нами было.
Если не говорить про семью, то я, может, лишь с ней и был не скотиной. Только кто-то путает человечность и мягкотелость. У меня вот не никаких иллюзий по поводу Ждановой. Ни хуя она не нежный цветочек. И ничего, меня все устраивает.
А вот Соне с каких-то щей вдруг понадобился какой-то другой Рэм, про которого я знать ничего не знаю. Не существует его в природе.
Жертва нашлась. Она прекрасно осознавала, что делала, когда наждаком по моим нервам гуляла. Не брала трубки. Не отвечала на сообщения.
Это, вообще, что за срань такая: приговорить и не дать оправдаться?
– Человеческое? Куда больше, чем ты думаешь. Только вот ты почему-то это не ценишь, – отвечаю, а Сонька вырывается из рук, но я еще никогда своего не выпускал.
Мы такие, какие есть.
И мы поклялись.
Я свою клятву выполняю. Хуево, ну уж как получается.
В печенках сидят Сонькины выгибоны.
Моя злость наращивает градусы, и я не выдерживаю и встряхиваю эту звезду в попытке достучаться. Но куда там! Вот-вот кинется глаза выцарапывать.
Ее бы темперамент да в другое русло.
Блядь.
Не думать о лишнем, о запретном.
Все бесит. И собственное разжижение мозгов, и Сонино упрямство.
И больше всего меня достает девчачий толчок с его блевотно-голубой плиткой, и я, не слушая протестов, тащу Соню наружу, запуская про себя обратный отсчет от ста, чтобы успокоиться.
Девяносто девять, девяносто восемь…
В фойе толпящиеся студенты смотрят на нас, открыв рты, будто никогда срачик не видели. Один даже, засмотревшись, застывает на моем пути.
– Бу! – пугаю я его, и он отшатывается, освобождая дорогу.
… восемьдесят семь, восемьдесят шесть…
Соня продолжает выносить мне мозги.
– Знаешь, что? – не выдерживаю я. – Я хотел по-хорошему, правда…
– По-хорошему? Да ты вообще знаешь, что означает это слово?
Я-то знаю. А вот Соня, походу, забыла.
– Я столько звонил и писал, я таскался на гребаные семейные встречи, я ждал тебя у подъезда… А теперь мне надоело! Будет так, как я скажу!
Пиздец какой-то. Ценил я ее недостаточно, видите ли! Зато она не ценит, походу, совсем. Лучший друг. Какая мелочь. Не сделал, как я хочу? Пошел вон!
Ситуация была некрасивая, согласен. И наказание я заслужил.
Но, блядь, такое ли? Как ты, Сонечка, собираешься жить во взрослом мире?
Кажется, я кого-то избаловал тем, что раньше появлялся по первому зову.
Я так завожусь, что мама не горюй. Все силы уходят на то, чтобы не ляпнуть то, о чем пожалею.
– Вот как! – Соня вколачивает гвозди в гроб моего самообладания. – То есть, выходит, ты важнее, чем я?
Пиздец, Соня, что ты несешь?
Мне
