Всё начиналось с измены - Мари Соль

Игорь опирается ладонями в подоконник. Нависает над ним, как будто хочет понюхать цветок, который стоит на подоконнике. Только это же герань! И она не пахнет, а воняет. Так, по крайней мере, он всегда говорил.

— Ир, так вышло, пойми, — тянет Игорь, — Я и сам не знаю, как это вышло. Просто теперь уже нет смысла ждать и скрывать это от тебя. Я обязан признаться. Я просто хочу, чтобы ребёнок родился в полной семье.

— Чей ребёнок? — шепчу.

Вздохнув шумно пару раз, Игорь отвечает:

— Мой ребёнок. И Анин.

Я замираю. И в таком тормознутом состоянии вижу, как будто чужими глазами, как Игорь садится на стул возле меня. Туда же, где только что ужинал. Как берёт мою руку с колен и сжимает. Я даже не чувствую это, а вижу. Бессмысленно, мёртво. Совсем без эмоций смотрю на него.

— Ну, прости меня, Ир. Ириш! Я понимаю, что это больно. Мне и самому очень больно это всё говорить...

У него на футболке пятно. От подливки, наверное? Или это масло котлетное? Я вздыхаю. Ведь только недавно стирала. Вот же свин мой любимый!

— Игоряш, ты испачкался, — тихо говорю, и свободной рукой тянусь к нему.

Игорь хмурится, голос становится жёстчё:

— Ир! Ты слышала вообще, что я сказал только что?

Я продолжаю смотреть на пятно у него на груди. Точнее, это россыпь пятнышек.

— Скинь её в ванной. Я потом постираю, хорошо? — улыбаюсь ему.

Люблю стирать его вещи. И, прежде чем бросить их в стирку, как правило, нюхаю. Не могу удержаться! Глупо, наверное? Может быть, даже это ненормально? Но я обожаю его запах. Горьковатый, солоноватый. Вкусный такой! Самый-самый на свете родной и приятный.

— Ир, — шепчет Игорь и теперь уже как-то взволнованно смотрит на меня из-под тёмных ресниц.

— Игоряш, ты иди, мне нужно проверить остатки тетрадей. Я ещё полчаса и приду, хорошо? — говорю.

Он ещё несколько мгновений смотрит на меня. Как будто хочет прочесть мои мысли. Но я и сама не могу их прочесть. Мои мысли блуждают, как пузырьки в жидкой лампе. Вверх-вниз... Вверх-вниз.

— Ну... хорошо, — говорит, наконец. И встаёт, — Я... Если усну, не буди.

— Ну, конечно, — киваю.

Он выходит из кухни. И я опять возвращаюсь к тетрадям. Осталось немного. Совсем чуть-чуть. Штучек десять, наверное.

«Childrens' toys were everywhere», — читаю. Про себя усмехнувшись, меняю апостроф и ставлю его перед s. «Детские игрушки были повсюду», — так переводится это предложение.

Вторую комнату из трёх жилых мы планируем превратить в детскую. Но раньше времени этого не делаем! Просто пока там наш гардероб. Раньше времени говорят, нельзя, ни коляску, ни вещи детские покупать. Ни игрушки...

«Детские игрушки были повсюду», — опять звучит у меня в голове.

А затем:

«Я просто хочу, чтобы ребёнок родился в полной семье». Кто сказал это? Где я услышала эту фразу? Такое навряд ли могло быть написано в тестах для девятого класса. Может, послышалось?

Когда завершаю проверку и выключаю лампу. На часах уже за полночь. Я тру глаза и разминаю затёкшие мышцы. Приготовления ко сну в моём случае не занимают слишком много времени. Я делаю ночную маску на лицо и на шею. Распускаю волнистые волосы. Надеваю пижаму. Мажу руки кремом, пока иду в спальню. И гашу всюду свет.

Остаётся только приглушённый, тёплый ручеёк света, льющийся из нашей с Игорем спальни. Когда я вхожу, то он уже спит. На боку. И, судя по тихому храпу, давно и глубоко. Я поправляю на нём одеяло. И тоже ложусь.

В голове всё смешалось. Но ведь он же не мог такого сказать? Точно не мог! Померещилось? Может быть, он говорил мне о ком-то из своих друзей? Но у нас нет общих знакомых по имени Аня. Мне охота его разбудить, расспросить. Но я не решаюсь.

Он устаёт, он работает на износ, чтобы платить ипотеку. А я? Я тоже работаю. Но с моими навыками я могла бы преподавать в институте, к примеру. Там больше платят! Или же давать уроки дистанционно. Быть репетитором. Но школа — это мой второй дом. Игорь даже порой ревнует меня к моим ученикам. Говорит, что я их люблю больше. Глупости, конечно! Я никого, никогда не любила так сильно, как его. И я не устану ему повторять это.

Скоро всё кончится. Скоро я уйду в декретный отпуск. И посвящу себя сыну и мужу. Я почему-то уверена, что у нас с Игорем будет сын. Пускай он пойдёт в папу! И внешностью, и головой.

Вот только имя никак не придумаю. Игорь хочет назвать сына Глебом. Якобы Глеб хорошо сочетается с отчеством «Игоревич». А мне нравится Рома, Ромушка, Ромашка. Такое нежное, тёплое имя для мальчика.

Я засыпаю с какой-то невнятной тревогой в груди. И снится мне чёрная птица. И трудно понять во сне, кто это? Может, ворона. А может, и грач.

Глава 2

«Голубые глаза становятся красными,

Порознь нельзя, это просто опасно,

Происходят всякие дурные штуки,

Как избиение твоей новой подруги», — по-хулигански вещает в моей голове под музыку гитарных струн голос Алёны Швец. Кажется, так зовут эту певицу?

Ещё одна из разряда школьных. Её мне посоветовали девчонки. Однажды застукала их во время урока с сигаретами за теплицей. Пока ругалась на них, они меня просветили, кто поёт.

А эта песенка мне очень даже подходит! Знала бы только, кого избивать…

Игорь сегодня ушёл раньше, чем я проснулась. Точнее, я проснулась, а он уходил. Специально, наверное, чтобы избежать разговора? Может быть, он вообще вчера не хотел. Просто вырвалось? А теперь жалеет.

Ну, если так, всё равно это ничего не меняет. Я полночи не спала. Когда накатило понимание, что он действительно это сказал. А я это слышала. Соврал? Разыграл? Ну, уж нет! Такими вещами не шутят.

«Голубые глаза становятся красными,

Порознь нельзя, это просто опасно!

Происходят всякие дурные штуки,

Как избиение твоей новой ш-ш-ш…», — недвусмысленно шипит молодая певица в моих беспроводных наушниках.

В этот самый момент, поднимаясь по лестнице, слышу:

— Эй! Жопастая! В сторону!

Я-то хожу всегда в джинсах, футболках, толстовках. Потому сзади не особенно отличаюсь от остальных школьников. Это в учительской у меня висит сменный комплект одежды. Там юбка узкая и блуза с перламутровыми пуговицами. И я превращаюсь из Иры в Ирину Витальевну.

Развернувшись на месте, я вижу Ходакова, собственной персоной. Здоровый не по годам. Подтянутый, только патлатый.