Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Машина тронулась, унося их сквозь ночь. Сквозь вой сирен где-то далеко. Сквозь запах пороха и абсента.

Сквозь город, который уже знал, что эта семья переступила черту.

Нью-Йоркская ночь осталась за ними — полыхающая, шумная, оглохшая от клаксонов, сполохов и грозных предчувствий. Машина неслась по улицам, словно сквозь раны города. Свет витрин мелькал у окон, отражаясь на лицах — Анжела смотрела в темноту, не моргая, держа младшую на коленях, а старшая прижималась к ее боку, молча. Никто не говорил ни слова.

На мгновение ей показалось, что они снова бегут — как когда-то, в 1918-м, в другую сторону. Тогда — к новому началу. Теперь — от конца.

Данте лежал, почти не двигаясь. Его дыхание было неглубоким, и каждый вдох будто отрывался от него усилием. В голове Анжелы крутились сухие фразы врачей, обрывки инструкций, как остановить кровотечение, как не дать человеку потерять сознание. Она держала его руку и повторяла про себя, как заклинание: «живой, живой, живой…»

Они выехали за пределы города ближе к полуночи. Улицы постепенно стали шире, дома — ниже. В витринах еще теплился свет, но за окнами все чаще тянулись черные силуэты ангаров, сараев, пустых полей. И только шум колес по шоссе напоминал, что это все еще Америка, а не чья-то старая, затянутая кошмаром память.

Через полтора часа город остался совсем позади. Теперь дорога вилась между рощами, заборами и чернеющими силуэтами фермерских владений. Запах дыма и железа растворился, и воздух стал другим — влажным, прохладным, терпким от ночной земли.

Машина свернула с шоссе и проехала по узкой проселочной дороге, мимо амбаров, навесов и тихих полей. Где-то вдалеке завыла собака. Где-то мелькнул свет в окне.

Ферма появилась как-то внезапно: большая, старая, с белеными стенами и высоким чердаком. Несколько построек, аккуратный двор, деревянный дом с крыльцом. На крыльце уже ждали. Мужчина в шляпе курил, опираясь на столб, и, увидев машину, отбросил окурок. Дверь открылась — женщина с заспанным лицом прижала к груди накинутый плед.

— Точно сюда, — тихо сказал один из сопровождающих. — Здесь будет безопасно. Пока.

Анжела все еще не знала, где они. Кто эти люди. Почему они открывают двери в такое время ночи. Но они не спрашивали, не удивлялись, не отводили глаз, когда Данте — бледный, почти без сознания — был перенесен в дом.

Она просто шла за ним — с двумя дочерьми в руках. Шла в эту ночь, не зная, где она закончится.

И все, что у нее оставалось, — это идти.

Глава 9. Под итальянским солнцем

Сицилия. Январь 2024 года

Солнце вставало над Сицилией лениво и важно, как старый лорд, выходящий на утреннюю веранду. Оно растекалось по побеленным стенам, по выцветшим черепичным крышам, по апельсиновым садам, с которых в эту пору уже почти собрали урожай. Воздух был густой, как сироп, наполненный пыльцой, эхом далеких собачьих голосов и ароматом переспелых лимонов. Где-то за окнами, на узкой улочке, пробежал ребенок, засмеялась женщина, проскрипела тележка. Все это смешивалось в особую мелодию, которую можно было услышать только здесь — между временем и виноградниками.

Эмми сидела на балконе маленького арендованного дома — далеко от пляжей, где шумят туристы, и ближе к холмам, где тишина становилась почти физической. За ее спиной осталась прохлада комнат с каменными полами и тяжелыми шторами, а перед ней раскинулся вид на долину, где линии виноградников расходились, как страницы открытой книги. Это было место, где не нужно было спешить. Где можно было быть — просто быть — с чашкой кофе, с книгой, с телом любимого человека, согретым постелью и доверием.

Лукас вышел с двумя чашками кофе, поставил одну перед ней. Они почти не разговаривали с утра — не потому, что нечего было сказать, а потому, что в этом пейзаже слова становились излишними.

— Знаешь, — сказала Эмми, глядя вдаль, — это место... оно будто дышит так же, как я.

— Как родина?

— Не совсем. Я здесь впервые. Но все внутри говорит: «Ты вернулась».

Лукас молча кивнул. Он тоже смотрел на горизонт, но его мысли были где-то глубже — не в Сицилии, а, возможно, в Нью-Йорке, в архивах, или еще дальше, в его собственном прошлом, о котором он по-прежнему не говорил.

— Ты точно уверена, что хочешь сегодня копаться в старых реестрах? — спросил он, ставя перед ней чашку.

— А ты разве не для этого прилетел со мной в Италию?

— Я прилетел с тобой, потому что в тебя невозможно не влюбиться под итальянским солнцем. Все остальное — бонус.

Эмми фыркнула, но сердце екнуло — мягко, приятно, настойчиво.

Позже, в небольшом архиве в муниципалитете, их встретил пожилой клерк с дрожащими руками и голосом, который словно сыпался, как пепел. Бумаги здесь не пахли стариной — они были самой стариной. Эмми провела пальцами по потрескавшимся краям тетрадей, словно касаясь лиц давно умерших.

— Вот, — сказал клерк, — иммигранты 1908 года. Карезе, Данте. Родился 1887. Уехал с родителями и сестрой Лаурой. Ферма — муниципалитет Каникатти, провинция Агридженто.

— Каникатти? — переспросил Лукас. — Это же неподалеку.

Эмми ощутила, как в ней дрогнуло что-то тонкое, почти неосязаемое.

— Там все начиналось, — прошептала она.

— Значит, он уехал за десять лет до Анжелы, — проговорил Лукас, потянувшись за блокнотом. — И был уже взрослым. Возможно, они даже не были знакомы в Италии.

— Или он был для нее «тот самый из соседней деревни», — предположила Эмми, откидываясь на спинку стула. — Тот, кого мать не разрешала ей любить.

— Или она действительно приехала с мужем, с Альдо, как значится в бумагах, — но тот исчез, умер, бежал… а Данте просто оказался рядом.

— Слишком рядом, — тихо добавила Эмми.

На некоторое время в комнате повисло молчание. Клерк оставил их наедине с найденными бумагами. Тени на полу сместились. Сквозь открытое окно донесся звон церковного колокола.

— Ты же понимаешь, — начал Лукас, немного неуверенно, — что, скорее всего, Данте… он и есть твой прадед?

Эмми не сразу ответила. Она провела пальцем по столу, будто проверяя, есть ли на нем пыль.

— Я понимаю. Думаю, я понимала это еще в Нью-Йорке. Просто... — она пожала плечами, — странно вдруг осознать, что вся твоя семейная история написана не теми именами. Что правду прятали. Может, чтобы защитить. А может, чтобы просто не было неудобных вопросов.

— Твоя семья никогда не бывала в Италии?

— Нет. Даже дедушка. Никто не хотел возвращаться. Будто Италия — это не