Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

— Возможно. Но не потому, что хочу лгать. Просто... иногда проще быть чужим, чем признавать, что ты дома.

Эмми обернулась к нему, прищурилась.

— Лукас Блэквелл, вы вечно сбегаете.

— А ты вечно ищешь. Вот почему мы вместе, — сказал он тихо.

Машина свернула в сторону маленькой гостиницы на окраине. Впереди маячила вывеска и теплый свет фонарей. Сицилия стелилась под ногами мягким покрывалом из вечернего золота. Все было спокойно, но под этой тишиной шевелилось что-то большее.

Что-то, что шло по их следу.

Уже поздним вечером они вернулись в свое временное итальянское жилье. Небольшой домик был простым, но уютным: деревянные ставни, прохладный каменный пол, белые простыни с запахом лаванды. Лукас сидел за столиком у окна, разложив бумаги на ровной поверхности и подсвечивая их настольной лампой. Эмми — на кровати, поджав ноги, с пустой пыльной коробкой в руках, которую даже не решалась протереть. Она поводила большим пальцем по ее поверхности: гладкой, чуть теплой, будто вбиравшей тепло ее кожи.

— Это явно был чей-то тайник, — сказал Лукас. — Видишь? Вот этот лист — почти не выцвел. Он лежал под другими, и бумага сохранилась лучше. И посмотри на почерк.

— Не Анжелин. И не Лаурин. У меня было одно ее письмо в блокноте Анжелы, — Эмми покачала головой. — Это, скорее всего, мать Данте. Или отец. Строгий, экономный стиль. Видишь, как ровно расставлены слова?

Лукас склонился ближе, отметил краем ручки:

— Здесь фамилия. Карезе. И ниже — Франческа.

— Значит, так и есть. Его мать. Франческа Карезе.

Эмми выпрямилась, как будто имя пробудило в ней нечто древнее. Что-то теплое, женское, материнское.

— А здесь, — Лукас перевернул другой лист, — письмо. Или, скорее, набросок. Не отправленное. Почерк дрожащий, уже почти старческий.

Он прочел вслух:

— «Дорогой сын. Если ты правда решил уехать — уезжай. Но я молюсь, чтобы ты остался. Твоя сестра не выживет без тебя, а я стану совсем старой без твоего голоса. Ты говоришь, Америка ждет. Но здесь мы — твои корни. Если забудешь нас, забудешь и себя».

Эмми молчала. Потом прошептала:

— Он их не бросил. Уехал вместе с родителями, с Лаурой.

— Да.

— Он не бросил их.

— Нет, не бросил.

— Но помнил ли он дом, несмотря на все? Хотел вернуться?

Лукас медленно сложил письмо, долго не отрывая взгляда от строк.

— Не думаю, что он мог забыть. Скорее, научился жить так, будто помнит, но не может вернуться. Как мы иногда любим — навсегда, но издалека.

Эмми встала, подошла к нему, положила руку ему на плечо.

— Лукас… — сказала она мягко. — Почему ты замолчал, когда я спросила о твоих корнях?

Он посмотрел на ее ладонь, потом на нее. Долго.

— Потому что есть истории, в которых лучше быть наблюдателем, а не участником. Особенно если ты не уверен, что конец у этой истории — счастливый.

— А если я хочу, чтобы ты был участником моей?

Он поднял ее руку, поцеловал запястье.

— Тогда мне придется очень постараться.

В тишине они долго рассматривали остатки прошлого, разложенные на столе: шепот давно ушедших жизней, отражение тех, кто однажды выбрал путь — и тех, кто сейчас его находит.

На следующее утро они вновь отправились в путь — медленно, молча, каждый погруженный в собственные мысли. В архиве местной коммуны воздух был затхлый, пах пылью и временем. Деревянные шкафы скрипели, словно тоже не были готовы делиться своими тайнами.

— Попробуем еще раз, — сказала Эмми, снимая с полки старую тетрадь с пожелтевшими страницами. — Может, найдем хоть что-то о родителях Данте. Или о семье Анжелы. Любая зацепка.

Они просматривали книги записей: рождение, смерть, перемещения, смену собственности, налоги, обращения. Все одно и то же. Одни и те же имена, одни и те же печати. Как будто сам город отвернулся от прошлого.

— Вот, смотри, Карезе. Выезд из страны. — Лукас вытащил карточку. — Но кроме имени главы семьи — Андреа Карезе — и пометки «с женой и детьми», ничего. Ни причины отъезда, ни упоминания других родственников.

— Слишком мало, — пробормотала Эмми, скользя пальцами по полям страницы. — Будто они испарились.

— Или будто кто-то тщательно подчищал. — Голос Лукаса звучал хрипло от пыли и усталости. — Смотри: с соседних страниц вырваны листы. Это не время. Это намерение.

Эмми сжала губы. Она уже не первый раз сталкивалась с тем, как прошлое ускользает, едва к нему прикоснешься.

— А Анжела? Может, ее семья?

Они просмотрели все записи за 1910–1920 годы. Несколько упоминаний о подходящих на первый взгляд семьях, но ничего, что бы совпадало по датам или именам. Все слишком обрывочно.

— Пусто, — прошептала она. — В который раз.

— Иногда отсутствие — тоже след, — тихо сказал Лукас.

Они вышли из здания под низкое серое небо. Местные жители шли мимо, неся покупки, перекликаясь. Жизнь здесь шла своим чередом.

— Думаешь, нам стоит еще попытаться? — спросила Эмми, прижимая к груди пустую папку.

— Думаю, мы уже ближе, чем кажется. Просто ответы не всегда в бумагах.

Они вернулись в архив после короткого обеда на площади — хлеб, сыр, крепкий кофе из крошечной лавки. Эмми вытирала крошки с пальцев, перебирая в голове возможные варианты.

— Мы все смотрим на Данте, на его мать, на их отъезд. Но ведь он не один в этой истории, — сказала она, когда они снова оказались за скрипучим столом. — Может, стоит взглянуть на другого мужчину. На Альдо.

— Россо? — уточнил Лукас. — Тот, чью фамилию она потом оставила?

— Именно. Он был старше ее. У них уже был ребенок, когда они уехали в Америку. Думаю, он мог быть из более «устроенной» семьи.

— Если устроенной — значит, влиятельной. А значит, оставившей следы.

Они начали перебирать записи по фамилии Россо. Не по прямым линиям — таких записей почти не было, слишком распространенная фамилия. Но цеплялись за косвенные совпадения: упоминания о земле, аренде, долговых документах, судимых родственниках, сделках, заключенных с указанием имени.

И вскоре всплыло странное: за несколько лет до отъезда Альдо из Италии, его отец фигурировал в судебных бумагах — по делу о нелегальной торговле. Упоминалась винодельня, связанная с контрабандой, и фамилия Россо — на уровне второго круга участников. Ничего прямого, но и не случайного.

— Видишь? — Эмми указала на строчку. — Это не доказательство, но намек. Вот тут говорится, что старший Россо «был близок к людям, уже привлеченным по делу». А вот здесь — что «его участие не доказано, но требует дальнейшего наблюдения».

— Звучит как привычный почерк мафии: ни к чему не прикопаешься, но всем все ясно. — Лукас провел пальцем по полям документа. — А если