Прости, но ты влюбишься! - Лина Винчестер

– В «Волмарте», в отделе с начос и гуакамоле. Или там, где стоят стеклянные бутылки. Ты ведь знаешь, как хорошо я умею применять их в бою.

Хриплый смех Кэмерона доносится до меня, и я не могу сдержать улыбку. Мне невероятно нравится, когда он смеется не надо мной, а над моими шутками.

На мою руку опускается теплая ладонь Кэма. Он ненадолго замирает, проверяя мою реакцию, а затем его большой палец приходит в движение и нежно поглаживает мою ладонь. Кожа горит под кончиками его пальцев, и у меня больно тянет в животе от желания прикоснуться к нему в ответ. Я чувствую себя смелее от того, что не вижу глаз Кэма, и осторожно переворачиваю ладонь.

Он медленно переплетает наши пальцы, и мое сердце замирает.

Тишина между нами вдруг словно сдавливает виски и заставляет меня напрячься всем телом. Я жду, что Кэмерон вот-вот рассмеется и отдернет руку. Знаю, это лишь глупый страх в моей голове, но я решаю обезопасить себя и все же отвожу ладонь первой.

Боковым зрением вижу, что Кэм поворачивает голову и долго смотрит на меня. Сложив руки на животе, я изо всех сил делаю вид, что мне интересно небо.

– Ты когда-нибудь плакал, смотря фильм? – спрашиваю я, чтобы убить тишину.

– Каждый божий раз, когда смотрю «Сумерки».

– Я же серьезно. Я вот плачу, когда смотрю «Леон» – это мой любимый фильм. В детстве я даже мечтала стать актрисой, чтобы сыграть Матильду. А еще я плачу, когда смотрю фильмы про животных.

– Я не смотрю фильмы про животных, они всегда очень грустные, там вечно кто-то умирает.

– А мне они нравятся. Не из-за смерти, конечно. Я почему-то думала, что у нас будет немного больше общего.

– Знаешь, что у нас точно общее?

– Фанатичная любовь к тебе?

– И это в том числе. Мы оба не выбрали Джона Леннона.

Рассмеявшись, я киваю. Кэмерон придвигается чуть ближе и приподнимается на локте.

– Ты закрыл мне вид на звезды.

– Ошибаешься, – говорит он и посылает мне улыбку, – потому что сейчас ты смотришь на самую яркую.

– Клянусь, я знала, что ты это скажешь!

– У меня личный вопрос, не по заданию. Можно?

– Ты ведь все равно спросишь.

– Когда я набивал Келси татуировку, то ляпнул бред про твоего отца. Ты не обязана отвечать, но…

– Все нормально, – перебиваю я, улыбнувшись. – Я поняла, что ты хочешь спросить.

Помолчав немного, я собираюсь с мыслями.

– Он ушел, когда мы с Келси были совсем маленькими. Келс помнит его немного, а у меня есть только ее рассказы и один семейный снимок. В детстве я ненавидела ходить на детскую площадку, потому что постоянно видела, как счастливы дети приходят туда с отцами. Ну, знаешь, отцы позволяют испачкаться и не ругаются, если вдруг прыгаешь в лужу, разрешают кричать и носиться, но всегда вовремя поймают, если вдруг ты споткнешься. Я завидовала этим детям. Завидовала Келси, потому что у нее есть воспоминания, а я хотела свои, чтобы не надо было ничего представлять по ее словам. Мои слова звучат глупо, да?

Кэм хмурит брови.

– Нет, Банни, совсем нет.

– Мама не говорит о нем, сколько бы я ни спрашивала. А мне были интересны любые мелочи: хотелось знать, что он любит, кем работал, какие книги ему нравились. Но главным моим вопросом было: почему папа оставил нас? Мама всегда отвечает, что он трус. И все.

Говорить становится все труднее. Кэм накрывает мою руку своей, я тут же сжимаю его ладонь и больше не боюсь, что он отстранится. Его прикосновение теперь, наоборот, придает мне сил и показывает, что я сейчас не одна.

– Когда мне исполнилось двенадцать, к нам в гости приехала Дайана – мамина подруга по колледжу. Дайана переборщила с вином еще в начале праздника, а к моменту, когда принесли торт, она уже была никакая. Я задула свечи, Дайана спросила, что я загадала, а Келси ответила, что я, как обычно, пожелала, чтобы к нам вернулся папа. Дайана сказала, что это глупое желание, потому что отец бросил маму, сказав, что не готов тянуть сразу двоих детей. В конце она добавила, что нет более несчастного человека, чем влюбленная женщина. Я на всю жизнь запомню мамино лицо: выводя Дайану из гостиной, она широко улыбалась, хотя по ее щекам бежали слезы. Это выглядело больно и жутко.

Прикрыв глаза, стараюсь прогнать это воспоминание из головы.

– Я ведь должна ненавидеть отца. Но я столько лет задаю маме один и тот же вопрос, потому что хочу услышать, что у папы была какая-то весомая причина, чтобы уйти. Знаю, что это не так, но мне стало бы легче. И я понимаю, что не все пары расстаются, но это все равно мешает мне довериться кому-то. Я с легкостью дружу с парнями, но как только они проявляют симпатию, я ощущаю себя уязвимой и начинаю злиться. Я боюсь разрешить себе чувствовать, Кэм, боюсь, что как только сделаю это, меня тут же оставят.

Слова льются из меня, и я больше не боюсь показаться смешной в глазах Кэмерона, потому что он серьезен, хоть и смотрит с сочувствием.

– Это все равно что бояться темноты, сидеть ночью в комнате и ждать, что в любой момент отключат свет. Я в постоянном напряжении из-за этих мыслей. Я боюсь, что останусь одна. Что не смогу часто видеть детей, работая на трех работах, как мама. У меня такое чувство, что если я выйду замуж, не имея при этом хорошей работы, то не смогу спокойно спать по ночам. Каждый раз, когда муж будет уходить из дома, я буду думать: «А вернется ли он обратно?» Я не хочу быть такой, но ничего не могу с собой поделать.

Замолкнув, я шумно выдыхаю. Какое-то время Кэм ничего не говорит. Подхватив прядь моих волос, он накручивает ее на палец и рассматривает мое лицо так внимательно, что мне хочется спрятаться за закрытыми ладонями.

– Банни, ты боишься смерти?

Этот внезапный вопрос выбивает меня из колеи, и я задумываюсь.

– Очень.

– Получается, что ты любишь жизнь, так ведь?

– Конечно.

– Но ведь ты не живешь, ты в курсе? Бояться любить – это нормально, но нормально после того, как ты обжегся. Но ты не обжигалась. Ты живешь не своим опытом, а опытом твоих родителей, Келси, Джин, Нейта и наверняка еще кучи людей. Только они проживают