Головная боль майора Стрельцова - Эллин Ти
Катя с Ирочкой и еще парой девчонок наших офицеров режут овощи в беседке, хохочут, что-то обсуждают, а я как приклеенный к ней просто не могу глаз оторвать.
Она когда из машины моей вышла в купальнике и этой накидке сверху, я чуть не сдох. Вот честное слово, просто чуть не сдох, думал замертво там же упаду. От перегрева. Потому что солнце сверху и солнце рядом — это чересчур жарко. А солнышко по имени Катя еще и жутко горячее! Я еще к ее юбкам узким и каблукам не привык, каждый раз как вижу ее — глаза на лоб лезут. А тут… Черный купальник виднеется из-под кружева, белая накидка полупрозрачная, и вроде видно все, а вроде и места для фантазии еще ого-го сколько. Я глазами ее всю расцеловал и просто надеюсь, что она не увидела мой стояк, потому что там контролировать было нереально.
А потом приехали все. И мне показалось, что все на нее смотрят. И вот желание такое появилось не особо нормальное, наверное, но взять ее, к себе прижать, покрепче, руками от всех взглядов закрыть, чтобы только я мог смотреть.
Выкинул эти мысли тупые, хотя ревность никуда не прошла. Потому что Харитонов, сука такая, на нее постоянно пялится, как будто он имеет на это хоть какое-то право. Никакого. Ни малейшего. И даже если бы у него не было невесты в лице Карины — все равно никакого права засматриваться на Катю он не имеет.
И мне в целом плевать, что я пока для Кати тоже никто, и что диктовать, кому можно на нее смотреть, а кому нет, тоже не имею права. Я ее уже выбрал. Все. И втрескался в нее по самые гланды. Осталось только завоевать эту неприступную крепость. А с ней нельзя напролом — она все атаки отражает. Надо аккуратно, медленно пробираться в ее мир, чтобы в конечном итоге остаться там навсегда.
Я над этим работаю.
И все еще пялюсь на Катю, да простят мне все эту слабость…
— Стрельцов! — прилетает мне резко на ухо. Благо моей стальной реакции я даже не дергаюсь, но вот нос бы уже мог сломать — неаккуратный человек.
— Степаныч, вот че ты орешь? — вздыхаю. Поворачиваюсь к нему. Стоит, ржет надо мной. Спалил, ясное дело.
— Ты об Екатерину Витальевну глаза сломаешь. Ты че на мою племяшку засматриваешься, а?!
Племяшку. Вот те раз. Впервые слышу вообще! Но мне и пофиг, в целом, че он мне сделает-то?
— Красивая же. Вот и смотрю, — признаюсь ему сразу. Катя прямо сейчас держит на руках Бетти и скармливает ей что-то, а там в ответ пальцы облизывает. Идиллия, блин! Покормите меня, Екатерина Витальевна…
— И приехали вместе, — выдает он умозаключение.
— Ага.
— А че?
— Что “че”, товарищ полковник? Приехал утром, забрал Катю, привез сюда. Все удобнее, чем на автобусе в жару.
— И почему ее, а не кого-нибудь другого?
Бля, вот Степаныч не многим старше меня. Ну сколько ему там? Сорок? А ведет себя порой как старый приставучий дед, честное слово!
— А на кой хрен мне кто-то другой, если у меня есть Катя?
— Стрельцов, ты влюбился, что ли? — спрашивает. Киваю. Че мне, пасовать, что ли? Я влюбился, я признаюсь. — Ну женись тогда.
— Да женюсь. Не торопи. Катя не в курсе еще, что я влюбился. Она к такой спешке не готова.
— Не узнаю тебя, Мишаня, — посмеивается тот и хлопает меня по плечу. — На поле боя значит штурмовиком был, а тут выжидаешь?
— Да тут война похлеще, Степаныч, — смеюсь в ответ и вижу, как Ира с Катей и Бетти идут к нам.
— Лев Степанович, — говорит Ирочка, — вы таблетки по назначению принимали сегодня? — смотрит на него серьезно и складывает руки на груди. Тот закатывает глаза и уже хочет смыться.
— Так, я пошел, — и реально уходит!
— А вам, Михаил Викторович, шею намазать! — дает она указания. — Лев Степанович! Подождите!
Она убегает за ним, а мы с Катей искренне с них смеемся, потому что взрослые люди, играющие в кошки-мышки уже вторую неделю, это просто анекдот. Ира хочет его лечить, этот великовозрастный ребенок лечиться не хочет. И так по кругу.
— Вы шею помазали, Михаил Викторович? — повторяет за Ирой Катя, но с более мягкой улыбкой. И я опять дохну. Вот на минуту отвлекся, дышать научился, а сейчас все, снова лавиной ее красоты снесло.
— Никак нет, Екатерина Витальевна. Не дотягиваюсь.
— Сейчас сядем все и я вам помогу, — выдает она и уходит.
Мы не сидим в беседках никогда, потому что в одной не помещаемся, а делиться как-то тупо. Мы стелим все что можно на траву, подальше от песка, едим-пьем тут, отдыхаем, болтаем, загорать уходим ближе к воде. Поэтому мы быстро организовываем место для огромного пикника, раскладываем кучу еды (а ее реально кучу, потому что много военных мужиков жрут тоже много) и наконец-то рассаживаемся по краям импровизированного стола, и как же мне чертовски льстит, когда Катя не колеблясь ни секунды садится рядом со мной.
А напротив, конечно же, по закону подлости, сидят Харитонов с Кариной. И я не могу выносить его взгляд на мою Катю. Какого хрена, вообще-то?! Сидит рядом с невестой, как совести-то хватает?
Я вот вообще прикола измен и даже просто поглядываний на сторону не понимаю. Вот Катя еще даже на пару процентов не моя, а я уже никого кроме нее не вижу. И не хочу видеть. Зачем? Когда перед глазами есть такая красота, зачем мне другая?
— Миша… — вдруг шепчет она мне и я поворачиваюсь в ее сторону, понимая, что ее так шокировало. Она не видела еще мою обожженную ногу. А там от середины бедра до середины икры один сплошной ожог. Неприятненько было, да. Пока в шортах ходил, она, видимо, не заметила, а тут рядом села и обратила внимание. — Что тебе пришлось пережить…
А я кайфую от этого “тебе” так сильно, что мне уже даже пофиг, что мне там когда-то пришлось.
