Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

Он слушал, и поначалу на его лице играла лишь скучающая раздраженная усмешка, но по мере того как я говорила, эта усмешка медленно таяла, сменяясь сначала недоумением, а потом знакомым уже холодным блеском в глазах, в котором читалась не просто злость, а решимость подавить любую попытку неповиновения.

— Ошибаешься, Алана, — мягко, почти ласково произнес он, медленно поднимаясь из-за стола. — Ты глубоко ошибаешься насчет всего, ведь развода не будет, потому что твое заявление, если ты его все-таки подашь, я просто заберу и сожгу перед твоими глазами. И не думай, что я только машинки продаю, а ты лучше узнай, кому я их продаю, узнай, кто сидит в моем совете директоров и чьи звонки принимает моя секретарша. Поскольку ты живешь в своем маленьком мире бутиков и тканей, а я строю империю, в которой нет места для того, чтобы моя жена подавала на развод и таскала мое имя по судам. Ведь это плохо для репутации, а все, что плохо для моей репутации, будет уничтожено. В том числе и твои наивные попытки играть в независимость.

Он говорил тихо, но каждое его слово было насыщено такой непоколебимой, подкрепленной реальной властью уверенностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Поскольку это была не пустая угроза озлобленного мужчины, а констатация факта человеком, привыкшим покупать и продавать не только автомобили, но и судьбы, и лояльности. И он смотрел на меня, ожидая увидеть страх, капитуляцию. А я увидела в его глазах не любовь, не боль, не раскаяние, а лишь холодный расчет и безграничное высокомерие. И в этот момент последние призрачные сомнения улетучились из моей души окончательно и бесповоротно, так как передо мной стоял не мужчина, которого я когда-то любила, а чужой опасный противник, с которым нужно было говорить на одном языке.

Я выпрямилась, не отводя взгляда, и мой голос прозвучал с ледяной режущей интонацией, которая заставила его легкий самодовольный скепсис на лице мгновенно смениться напряженным вниманием.

— Для твоей репутации вредит развод? — переспросила я, медленно выговаривая каждое слово, как будто объясняя что-то невероятно простое и очевидное глухому человеку. — А малолетняя любовница, которая вдвое младше тебя, не вредит? Ровесница твоей же дочери? Племянница твоей жены, которую ты трахнул в нашем доме? Это, по-твоему, благородно и украшает репутацию успешного солидного мужчины? Так что скажи, Игнат, ответь мне честно: ты сам-то веришь в эту чушь, которую сейчас несешь, или ты думаешь, что все вокруг такие же слепые и продажные, как те люди, которые покупают твои машинки?

Я видела, как под моими словами его уверенность дала первую почти незаметную трещину. Поскольку по его скулам пробежала легкая судорога, а в глазах, всего секунду назад таких надменных, мелькнуло что-то неуловимое — может быть, стыд, а может быть, просто злость от того, что его поймали на лицемерии. И он открыл рот, чтобы что-то парировать, найти новое оправдание, новый ход. Но я не дала ему сказать ни слова, сделав шаг вперед и сократив и без того крохотную дистанцию между нами до минимума.

— Нет, ты не ответишь, потому что ответа нет. А есть только факты, твои факты, и мое решение. Так что строй свою империю дальше, если получается. Но в этой империи для меня места больше нет, и твои угрозы мне теперь безразличны. Поскольку, в отличие от тебя, я уже ничего не боюсь потерять. Ведь все самое ценное — веру, любовь, надежду на общее будущее — ты отнял у меня сам. А остальное мы просто поделим, как деловые партнеры, по закону.

Глава 39

Спустя несколько дней после того тяжелого разговора в офисе Игната, каждый прожитый час ощущался как медленное, мучительное погружение в густую, вязкую субстанцию ожидания и неопределенности, я, следуя давно усвоенному инстинкту спасаться от собственных мыслей в работе, согласилась на деловую встречу с представителем итальянской мануфактуры, предлагавшей эксклюзивные ткани для будущей коллекции. Ланч был назначен в одном из ресторанов с панорамными окнами, где свет льется мягко и ненавязчиво, а столики расставлены на достаточном расстоянии, чтобы беседы не смешивались в общий гул, создавая иллюзию приватного пространства в самом центре шумного города. Я пришла первой, отдавшись привычному ритуалу: проверка телефона, беглый взгляд на меню, наблюдение за входящими гостями сквозь отражение в стекле, за которым медленно падал осенний листопад. И когда в дверях появилась знакомая по фотографиям в деловых изданиях фигура Германа Зотова, мое сердце на мгновение совершило странное, неровное движение, похожее на короткое замыкание внутри отлаженного механизма. Он шел не один; его сопровождала изящная женщина лет сорока с безупречной каре и в костюме такого кроя, который говорил о парижском происхождении. Это небольшое отступление от ожидаемого сценария — встреча с давним конкурентом моего мужа, человеком, чье имя ассоциировалось у меня с автомобильными аукционами и сделками с коммерческой недвижимостью, а не с миром высокой моды, — заставило внутренне насторожиться, словно я невольно сделала шаг не на ту шахматную клетку.

Он приблизился, и его рукопожатие оказалось твердым и кратким, без лишней фамильярности, а в голосе, когда он представил свою спутницу как партнера по переговорам с европейскими поставщиками, не прозвучало ни тени той снисходительной интонации, к которой я невольно готовилась, ожидая увидеть в его глазах либо любопытство к скандальной истории, либо мужское оценивание женщины, оказавшейся в сложном положении. Взгляд его был совершенно иным: внимательным, сфокусированным, лишенным как жалости, так и скрытого подтекста; он смотрел на меня так, будто видел не «жертву Игната Филлипова», а Алану Филлипову, владелицу сети бутиков, потенциального клиента и, возможно, интересного собеседника. И этo отношениe подействовалo на меня сильнее любой предусмотренной любезности или намека на сочувствие. Разговор за обедом тек плавно и легко, вращаясь вокруг технических характеристик кашемира, редких красителей, логистических сложностей и перспектив сотрудничества. Его спутница, мадам Элен, оказалась экспертом с безупречным вкусом и острым, практичным умом, и беседа втроем быстро приобрела характер рабочего обсуждения, из которого были изгнаны все личные мотивы. Зотов лишь изредка вставлял реплики, всегда по делу, но я ловила на себе его взгляд, который, отвлекаясь от образцов тканей, скользил по моему лицу, словно пытаясь прочитать что-то за строгими линиями делового