Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
— Я все это время был у бабушки Жанны, — наконец произнес он, не поворачивая головы, и его голос прозвучал глухо и отрешенно. — Она не лезла с расспросами, не пыталась что-то выяснить или кого-то обвинить. Она просто кормила меня и разрешала ничего не говорить. И я там подумал.
Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки на коленях, и я видела, как напряжены мышцы его спины под тонкой тканью худи.
— Я не знаю всех подробностей, мам. И не хочу знать. Я вижу, что тебе больно. Я слышал про твою племянницу Марику и папу. Но я — подросток. Мне шестнадцать, я я хочу жить нормально. Хочу думать об учебе, о друзьях, о том, куда поступать, а не о том, кто кому изменил и кто кого предал. Ваши проблемы с верностью, ваши взрослые сложные чувства, вся эта история с племянницей — это ваши проблемы. Вы их и решайте.
Он повернулся ко мне, и в его глазах, таких похожих на глаза Игната, горело холодное, твердое решение, от которого у меня сжалось сердце.
— Я не буду кого-то винить. Знаю точно, что папа был неправ. Он предал тебя, мам. Это факт. Но я не хочу становиться ни на чью сторону. Не хочу быть разменной монетой в вашей игре. И если вы оба начнете тянуть меня каждый к себе, настраивать друг против друга, объяснять, почему другой родитель плохой… — он сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал жестко и неоспоримо, — то я просто уеду к бабушке Жанне за город и буду жить у нее. Потому что она ведет себя как нормальный взрослый человек, а не как участник дешевого сериала. Она меня не втягивает в свои драмы. Она просто дает мне есть и спать в тишине. И мне этого сейчас больше всего на свете и нужно. Тишина и нормальность.
Он закончил, и его тяжелые слова повисли в воздухе, как гири. Это не было капризом или шантажом. Это была честная позиция человека, который оказался заложником ситуации, которую не создавал. И в его угрозе уехать не было злобы — только отчаянное желание защитить свое психическое пространство от вторжения нашей взрослой, грязной войны. Я смотрела на него, на его ссутуленные плечи, на его упрямо сжатые губы, и чувствовала горькое, всепоглощающее стыдное прозрение. Мой сын, мой ребенок, был вынужден принимать такие решения и произносить такие слова, потому что мы, его родители, не смогли сохранить для него тот безопасный мир, который были обязаны сохранить. Я протянула руку и осторожно положила ладонь на его сжатый кулак.
— Хорошо, Вася, — сказала я тихо, и мой голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Ты абсолютно прав. Это наши проблемы. И мы будем их решать, не втягивая тебя. Ты можешь жить здесь, можешь ездить к бабушке, когда захочешь. Никто не будет тебя ни к чему принуждать и ничего требовать. Обещаю.
Он кивнул, не глядя на меня, и его кулак под моей ладонью постепенно разжался. Мы сидели так еще некоторое время, в молчании, которое теперь было каким-то печальным, после которого жизнь все равно должна продолжаться, но уже по другим, жестко очерченным правилам.
* * *
В это же время в кабинете Игната, куда он заперся после получения лаконичного, но убийственного сообщения о состоявшемся ланче Аланы с Германом Зотовым, царила атмосфера сдавленной, готовой взорваться ярости. Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с недопитым виски, и его мрачный и сосредоточенный взгляд был устремлен в темнеющую даль города, но не видел ничего, кроме навязчивых, жгучих образов: ее улыбки, обращенной к другому, ее наклоненной головы, ее рук, возможно, лежащих на столе рядом с рукой того человека. Мысль о том, что кто-то посторонний, чужой, вдруг получил доступ к ее вниманию, к ее времени, к ее улыбке, которую он когда-то считал своей неотъемлемой собственностью, сводила его с ума, разжигая в груди костер бессильной, удушающей ревности. Именно в этот момент, нарушая его добровольную изоляцию, в кабинет, не постучав, ворвалась Марика. Ее лицо было бледным от обиды и злости, глаза блестели не слезами, а холодным, решительным гневом, а вся ее фигура выражала такой вызов, что Игнат медленно обернулся, и в его взгляде, встретившемся с ее взглядом, не осталось и тени той показной мягкости или вины, которую он иногда себе позволял.
— Ты совсем обнаглел, — выпалила она, не давая ему заговорить, и ее голос, обычно такой сладкий и подобострастный, сейчас резал слух металлическими нотками. — Не берешь трубку, игнорируешь сообщения! Думаешь, я так просто отстану? Думаешь, ты можешь воспользоваться мной, пообещать золотые горы, а потом выбросить, как использованный презерватив?
Игнат не шелохнулся. Он лишь медленно, с преувеличенной театральностью, поставил стакан на подоконник и скрестил руки на груди.
— У тебя пять минут, чтобы изложить суть своих фантазий, а потом ты покинешь мой кабинет тем же способом, каким сюда ввалилась, — произнес он ровным, ледяным тоном, в котором не дрогнуло ни единой нотки. — И если в следующий раз ты позволишь себе ворваться ко мне без предупреждения, я велю охране выставить тебя на улицу, и это будет самым мягким исходом.
Его спокойствие, эта абсолютная, непробиваемая уверенность в своем праве диктовать условия, взбесили ее еще сильнее. Она сделала шаг вперед, и теперь они стояли в нескольких шагах друг от друга, как два дуэлянта перед выстрелом.
— Суть? — едко рассмеялась она. — Суть в том, что я не намерена быть твоей потаскухой, которую ты прячешь по углам и вызываешь по настроению! Ты обещал мне будущее! Ты говорил, что эта квартира станет моей! А теперь ты даже не отвечаешь на звонки, потому что твоя законная супруга, которую ты так жалко облизывал все эти годы, нашла себе нового утешителя! И тебе стало не до меня?
При упоминании Аланы и Зотова в глазах Игната промелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень ярости, которую он с таким трудом сдерживал.
