Танец нашего секрета - Алина Цебро

— И?

Он смотрит на меня. И улыбка ни на одну секунду не сходит с его прекрасного лица.

— И мне всё равно, Оливия. Совершенно всё равно.

Я не знаю, что с этим делать. С тем, что он говорит. С тем, что я чувствую в ответ — это тяжёлое, горячее, почти невыносимое да, которое поднимается откуда-то из груди. Потому что я такая же. Потому что я думала то же самое и тоже знала, что это неправильно, и тоже не могла заставить себя остановиться.

Мы оба немного сломаны.

Мы оба знаем об этом.

И нам обоим всё равно.

Пирс фыркает, когда Райан придвигается ближе. Я не отодвигаюсь.

Он берёт моё лицо в ладони и целует меня. Без той отчаянной торопливости, которая бывает, когда люди целуются после страха.

Я закрываю глаза.

И позволяю себе просто быть здесь. Не думать о маме. Не думать о войне. Не думать о том, что будет завтра и послезавтра и через год. Просто — здесь. Его руки на моём лице. Его дыхание. Запах его кожи такой знакомый до боли.

Когда он отрывается, я ещё секунду держу глаза закрытыми.

— Выйдешь за меня? — спрашивает он.

Я открываю глаза. Смотрю на него и начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, и это смешно и нелепо, и совершенно не вовремя.

— Райан. Я вообще-то замужем.

Он закатывает глаза так выразительно, что я смеюсь ещё громче.

— Когда всё закончится, — говорит он терпеливо, как будто разговаривает с кем-то очень меленьким и глупым.

Я перестаю смеяться. Смотрю на него. Он что… Серьёзно? Без шуток сейчас это говорит?

— Да, — говорю быстро, боясь сама своего ответа. — Но фамилия у нас будет Моррис. — Киваю на Пирса. — Вряд ли он обрадуется, если я стану Пирс.

Райан смотрит на собаку. И улыбаясь, легонько хлопает Пирса по спине.

— Ладно, крепыш. Давай вали. Я хочу потрахать свою женщину.

Я давлюсь смехом.

— Тебе нельзя. Рана ещё не зажила.

— Для этого, — он уже наклоняется ко мне, и в его голосе что-то низкое, тихое, — никогда нет никаких «нельзя».

И заваливает меня на кровать раньше, чем я успеваю возразить.

Пирс обиженно фыркает и спрыгивает. Умная собака.

Райан нависает надо мной, и я вижу как он морщится. Рана. Он пытается скрыть это, но я вижу. Ну блин, нет!

— Райан...

— Не надо, — говорит он тихо.

И я не говорю. Потому что сама бы сделала то же самое. Вот же чёрт, как такая сумасшедшая как я, и такой правильный и спокойный как Райан нашли друг друга и стали почти одинаковыми? Как?

Он опускается ниже и целует меня в висок, потом в скулу, в уголок губ. Медленно, как будто у нас есть всё время мира, как будто за этой стеной нет войны и страха и всего остального.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и чувствую, как он выдыхает. Словно и правда только сейчас позволяет себе расслабиться по-настоящему.

Его руки скользят по моим бокам — осторожно, изучающе — и я думаю о том, что он говорил несколько минут назад. О том, что убил бы всех.

Он бы сломался ради меня.

И я бы сломалась ради него.

И я не знаю, страшно это или нет. Наверное, страшно. Наверное, это именно то, о чём пишут в учебниках под разделом что не должно быть нормой.

Но его руки на моей коже, и я думаю: может быть, нормы придумывают люди, которые никогда не теряли никого по-настоящему.

— Оливия, — говорит он тихо.

— Да, — отвечаю на выдохе.

И позволяю ему любить меня так, как будто завтра не существует.

Глава 37

Настоящее время. Оливия.

Дверца автомобиля распахивается медленно, без спешки.

Сначала появляется нога в тяжёлом ботинке, касается асфальта. Потом она сама. Тёмно-карие глаза, почти чёрные в тени, но на свету в них мерцает что-то янтарное. Взгляд спокойный, не холодный. Просто знающий себе цену. Она не оглядывается сразу. Выпрямляется в полный рост, одной рукой захлопывает дверь, только потом скользит взглядом по сторонам. Волосы собраны в прилизанный хвост, куртка сидит так, будто срослась с ней. Никакой суеты в движениях, каждое точное, намеренное.

Всё выглядит так, словно она не просто подготовилась к сегодняшему дню. А будто она жила всё это время в особом ожидании дня, который сделает её главной.

— И ты думаешь, это сработает?

Лукас кивает на заднее сиденье, где лежит почти полная сумка боевого снаряжения. Я смотрю на неё и чувствую, как в груди что-то сжимается. Не страх, нет. Скорее усталость от того, что снова приходится считать людей. Я набрала с собой целые отряды, но многие ушли. Ушли к ней.

Вот чего я не понимаю — как она успела. Как так быстро всех завербовала, что пообещала? Деньги? Власть? Имя, которое что-то значит? Ничего из этого она дать не могла, и всё равно они пошли. Значит, дело не в ней. Дело в том, что они были просто против меня. Выбрали неправильную сторону, и сделали это легко, без колебаний.

Это, пожалуй, удивительно, больше меня не задевает. Скорее удивляет. Кто в здравом уме пойдёт за этой ящерицой? При удобном случае она плюнет им в лицо и отдаст на корм своим пираньям. И каждый, абсолютно каждый, испробует свою собственную кровь на вкус под её руководством.

Но сегодня мне не хотелось никого терять, и, наверное, это была моя ошибка. Потому что мама была готова потерять абсолютно всех, лишь бы возвыситься. Раньше метив на моё место, она с особым наслаждением смотрела на всех с высока. Сейчас же она метит на место Грея. И теперь она смотрит непросто с высока, у неё взгляд из преисподние.

Я откидываюсь на сиденье в машине и закрываю глаза на секунду, позволяя себе вспомнить вчера. Райан, ребята, карты до полуночи, смех, радость. Тренировки до ломоты в мышцах. Это было хорошо. Это было нужно.

Но самым важным оказалось не это.

Самым важным были его слова, сказанные тихо, почти на ухо, когда всё вокруг уже затихло. В спальне. Вместе.

"Чтобы ни случилось, как бы ни прошло — ты не пострадаешь. Я абсолютно всегда, на все сто процентов буду за тебя. Даже если Ад замёрзнет. Даже если небеса падут. Ты одна будешь в моей вселенной."

Я тогда ничего не ответила. Просто смотрела на него и думала