Танец нашего секрета - Алина Цебро

А он, сам того не зная, вылечил меня.

Открываю глаза.

Последний выдох — медленный, почти торжественный. Как будто выпускаю из себя что-то, чему больше незачем оставаться. И вместо этого впускаю злость. Всю, что копилась годами, слой за слоем, тихо и неотвратимо, как вода точит камень.

На отца. Который умер, хотя не имел права. Который должен был стоять рядом, держать, не пускать меня в это всё. А вместо этого просто исчез, оставив дыру такой формы, что ничем другим её не заполнить. И хотя я понимаю, что не могу злиться за это. Но я злюсь.

На мать. Живую, дышащую. И при этом никогда не бывшую рядом. Не нужную. Не нужную мне, и это, пожалуй, самое страшное признание, которое я когда-либо делала самой себе. Я бы спокойно отдала её, если бы это спасло отцу жизнь. Да любому другому человеку. Абсолютно любому прохожему.

На себя. За то, что до последнего ждала. Верила, что это шутка, недоразумение, что сейчас всё рассыплется и окажется ненастоящим. Надежда — самый жестокий из всех капканов, и я шла в него с открытыми глазами.

Раньше у меня был выбор. Теперь его нет. И странным образом это почти освобождает.

Выхожу из машины.

Прошу Лукаса остаться. Но он выходит следом.

Это даже немного успокаивает.

Мы оба знали, чем может кончиться этот день. Я знала, что могу потерять его. Он знал, что может не вернуться. Мы говорили об этом один раз, коротко, без лишнего, и больше не возвращались.

И всё равно мы шли рядом. До последнего — рука об руку, плечо к плечу, в ту сторону, откуда не всегда возвращаются.

— Милая, — произносит мама, и губы её расползаются в той самой улыбке. Улыбке, которую она оттачивала годами, как точат клинок — до блеска, до холода, до смертоносной остроты.

Но вот незадача.

Эта улыбка и моя тоже.

Я повторяю её — точь-в-точь, до последней изгибинки — и чуть приподнимаю бровь. Так, как делал папа. Одну только бровь, самую малость, почти незаметно. Но она замечает. Она всегда замечает то, что причиняет ей боль.

Ноздри матери едва заметно раздуваются. Еле-еле, на вдохе, который она пытается сделать незаметным. Но я читаю её. Она злится, она бесится.

Хорошо.

Ой, как блядь хорошо.

— Виктория, — говорю я, намеренно называя её по имени. Чтобы сразу было ясно: сегодня здесь нет дочери. Есть только человек, который убьёт и не посмотрит на родословную.

— Ты готова спокойно отдать мне трон?

Я киваю и бросаю к её ногам белый флаг, который Блейн сделал вчера в шутку. Который сегодня утром так пригодился.

Мать моргает. Брови сдвигаются, и в её глазах я вижу непонимание, растерянность. Это почти что живые эмоции. Браво, Виктория, браво.

— Ты пришла с миром? — произносит чётко.

Она не ожидала этого.

Она никогда не ожидала, что я приду с миром.

Мать смотрит на меня долго.

Она ищет подвох. Вижу как чуть напрягаются мышцы вокруг её глаз, как пальцы, унизанные кольцами, едва заметно сжимаются. Виктория никогда не верила в подарки. Она сама слишком часто дарила их с ядом внутри, чтобы принимать чужие без подозрения.

Но белый флаг лежит у её ног.

И я стою перед ней — открытая, спокойная, почти скучающая. Без оружия в руках. Просто и спокойно отдаю то, что так защищала ещё вчера.

Именно так это должно выглядеть.

— Трон, — повторяет она медленно, словно пробует слово на вкус. — Просто так.

— Просто так, — подтверждаю я. — Мне он больше не нужен.

Но Виктория прищуривается, ещё раз оценивая меня и Лукаса. А затем переводит взгляд за нас. Прикладывает палец к уху, видимо слушает то, что говорят её люди. А затем улыбается.

Поверила.

Но не надо было.

--

В этот самый момент

Где-то в трёх кварталах отсюда Блейн сидит перед экраном и смотрит на индикатор загрузки.

Тридцать три процента.

Этого хватило, чтобы накрыть первый эшелон. Людей, которых не жалко — расходный материал, пешки. Их взяли чисто, с доказательствами, которые не оспоришь ни в одном суде.

Но Оливии нужны ферзи.

Ей нужны те, кто отдавал приказы. Кто подписывал документы. Кто знал и молчал, потому что молчание хорошо оплачивается. Ей нужны люди, которые никогда не пачкают руки лично — и именно поэтому всегда выходят сухими.

Шестьдесят семь процентов ещё не скачаны. И не высланы. А им нужно всё.

После ферзей пойдут короли.

Пока не останется одна королева.

--

Настоящее. От лица Оливии.

Крот, который передавал дела мои Виктории сидит в этом зале.

Я чувствую это так же отчётливо, как чувствую взгляд Райана у себя на лице. Кто-то из тех, кто стоит сейчас среди своих, знал каждый наш шаг. Каждый план. Каждое имя.

И сливал.

Аккуратно. Дозированно. Ровно столько, чтобы не вызвать подозрений. И ровно достаточно, чтобы причинить максимальный урон.

Я знаю, кто это.

Я знаю со вчера.

Поэтому план пришлось менять быстро, и так, чтобы никто не узнал.

— Что ж, — произносит мать, делая шаг вперёд. Медленный, торжественный, победный. — Значит, ты наконец поумнела.

— Наконец, — соглашаюсь я.

И улыбаюсь.

Той самой улыбкой.

Улыбкой своего отца.

Глава 38 "Больно, но не мне"

— Что ты хочешь взамен? Не просто так ты мне всё это отдаёшь?

— О, всё очень просто.

Я произношу это с такой лёгкостью, будто речь идёт о светской беседе за чашкой чая, а не о человеческих жизнях. Делаю паузу, смакуя момент.

— Родители Лукаса должны проследовать в его машину. Живыми и невредимыми. И ещё — верни мне свою кротиху. Она тебе больше ни к чему, а мне есть что ей сказать. Мне нужна кровь, мама.

Виктория смотрит на меня долго. Изучающе. Потом щёлкает пальцами, и из темноты выводят родителей Лукаса: связанных, с замотанными головами, спотыкающихся. Тряпки срывают резко, почти брезгливо, и их толкают прямо в руки моего всё ещё мужа.

Лукас ловит их. Его мать рыдает надрывно, громко, скулящи. Отец едва держится на ногах: из его бока сочится кровь, пропитывая рубашку тёмным пятном

— Хорошо. Первая часть выполнена. Продолжай, Виктория.

— А ты уверена?

Мать наклоняет голову набок, и в её глазах вспыхивает что-то похожее на искреннее удовольствие. Она медленно обходит меня по кругу, как хищник, которому некуда торопиться. Я позволяю ей приблизиться.

— Эта девочка очень просила моей защиты. И ещё твоей