Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

он едва не налетел на угол стола. Я, не сказав ни слова, развернулась и пошла к выходу, слыша за спиной его неуклюжие шаги. На улице он нагнал меня, и мы вместе молча направились к ближайшей дороге, где можно было поймать такси. Шли мы несколько минут, и это молчание было густым и неловким, пропитанным запахом перегара, стыда и все той же нелепости происходящего.

Когда мы вышли на более освещенную улицу, он наконец заговорил, его голос был хриплым и прерывистым.

— Алана, я… это все он начал, он намекнул, что… что у вас…., что ты… — Он не договорил, запнувшись. Я остановилась и повернулась к нему. Уличный фонарь освещал его помятое, несчастное лицо с наливающимся синяком под глазом, его разорванную воротом рубашку, его весь жалкий и неприглядный вид павшего с пьедестала идола. И в этот момент все — и боль, и гнев, и обида, и даже печаль, что я испытывала всего пару часов назад, вспоминая нашего молодого Игната, — сложилось в одну совершенную картину абсурда. Я посмотрела на него, на этого человека, который когда-то был моей вселенной, а теперь представлял собой лишь тень своего былого величия, сидящую в луже собственного же производства, и не смогла сдержать горькой, ироничной улыбки.

— Знаешь, дорогой, — сказала я спокойно, глядя прямо в его мутные глаза, — когда-то давно, в том самом ларьке, ты дрался за нашу первую выручку с каким-то хамами, и я тогда боялась за тебя, но гордилась тобой. Сейчас же ты подрался из-за своих больных фантазий в баре, и мне за тебя только безумно стыдно. И еще больше стыдно, что ты, Игнат, позвал меня, чтобы я вытаскивала тебя из этого унизительного положения. Кажется, наша жестяная коробка не просто сломалась, она проржавела насквозь.

Глава 42

Приглашение от Германа Зотова пришло спустя несколько дней после того гротескного и постыдного инцидента в полицейском участке, который, казалось, должен был навсегда отвратить меня от какой-либо мысли о дальнейшем, даже деловом, общении с этим человеком. Однако само приглашение было сформулировано столь безупречно и адресовано столь точно к той части меня, которая все еще стремилась оставаться профессионалом, что отказаться не представлялось возможным. Речь шла о закрытом просмотре частной коллекции старинного текстиля и кружева восемнадцатого века, принадлежавшей известному коллекционеру и меценату Аристарху Владимировичу Лопатову, чье имя в узких кругах означало доступ к сокровищам, которые никогда не выставлялись публично. Это было событие не просто светское, а профессионально значимое, шанс увидеть уникальные материалы, вдохновение для будущих коллекций, возможность установить связи в совершенно ином, аристократическом сегменте мира моды и антиквариата. Игнат, с его вечными аукционами и громкими сделками, никогда не интересовался этой тихой, изысканной стороной роскоши, и потому данное приглашение воспринималось мной еще и как возможность шагнуть в пространство, абсолютно свободное от его тени, но не от его памяти, которая, как я уже с горечью осознавала, была во мне намертво.

Я согласилась, тщательно продумав свой наряд, выбрав строгое, но безупречно скроенное платье глубокого винного цвета из тяжелого шелка, которое не кричало, а лишь намекало на вкус и статус, и минималистичные украшения — жемчужные серьги, подаренные матерью. Герман прислал за мной машину, и когда я подъехала к старинному особняку в одном из тихих переулков старого центра, где за кованой оградой угадывался сад, уже начинающий терять последнюю листву, я почувствовала легкое, щекочущее нервы волнение, больше похожее на ожидание перед выходом на сцену, чем на свидание. Внутри царила атмосфера сдержанной, ненавязчивой роскоши: паркет, сияющий как темное зеркало, приглушенный свет бра, отражающийся в золоченых рамах картин, тихий гул изысканных голосов. Сам хозяин, пожилой человек с умными, внимательными глазами, оказался вовсе не снобом, а увлеченным рассказчиком, и экскурсия по его коллекции, хранящейся в специально оборудованных комнатах с климат-контролем, захватила меня полностью. Я забыла обо всем, рассматривая тончайшие фламандские кружева, расшитые серебряной нитью испанские мантильи, образцы тканей, которым было по триста лет, но чьи краски все еще дышали жизнью.

Зотов все это время был рядом. Не слишком близко, чтобы казаться навязчивым, но всегда в пределах досягаемости, готовый вступить в разговор или перевести взгляд на какую-то особенно интересную деталь, которую я могла пропустить. Он не сыпал комплиментами, не пытался впечатлить меня своими знаниями, хотя было очевидно, что он в теме. Он был идеальным кавалером: внимательным, остроумным, ненавязчивым, и эта его манера, лишенная какой бы то ни было агрессии или давления, действовала расслабляюще, позволяя мне чувствовать себя не объектом охоты, а равноправным участником диалога. После осмотра коллекции гостей пригласили в зимний сад, где был сервирован ужин — легкий, изысканный, без излишеств. Я оказалась за одним столиком с Германом и еще парой гостей, разговор тек легко и непринужденно, касаясь тем искусства, путешествий, тонкостей реставрации, и я с удивлением ловила себя на мысли, что уже давно не чувствовала себя такой… нормальной. Лишенной груза собственной трагедии, просто женщиной в интересной компании, и это ощущение было таким непривычным и таким обманчивым, словно я примеряла чужое, красивое, но не свое платье.

Позже, когда основная часть гостей начала расходиться, Герман тихо предложил выйти на небольшой балкон, выходящий в сад, — подышать воздухом перед отъездом. Я согласилась. Ночь была прохладной, почти зимней, и звезды на черном небе сияли холодным, ясным светом. Город внизу гудел своим вечным, приглушенным сюда гулом. Мы стояли рядом, опершись на каменную балюстраду, и молчание между нами не было неловким; оно было наполненным тихим созерцанием и странным, едва уловимым напряжением, которое я чувствовала не в нем, а где-то внутри себя, в той части, что отчаянно цеплялась за прошлое. Именно тогда он заговорил, не поворачиваясь ко мне, глядя вдаль.

— Вы знаете, Алана Сафроновна, — начал он, и его голос в ночной тишине звучал особенно отчетливо, без привычной деловой сухости, — глядя сегодня на эти старинные ткани, я невольно думал о вас. Вы сейчас похожи на ту самую редкую материю, которая существует в единственном экземпляре. Ее нельзя повторить или подделать. Ей можно только восхищаться. Или… — он сделал небольшую паузу, и я почувствовала, как сердце замерло у меня в груди не от волнения, а от какой-то щемящей тоски, — или бережно хранить, чтобы она не истлела от времени, невнимания или грубого прикосновения.

Это не был комплимент. В его словах не было ни лести, ни заигрывания. Это была констатация, сказанная с такой убежденной, почти отстраненной искренностью, что у меня перехватило дыхание от несправедливости бытия.