Куплю тебя. Навсегда - Галина Валентиновна Чередий

И снова первое прикосновение его рта ТАМ почудилось болью. Совсем не ласка, а атака. Волков не примерялся, не выискивал как лучше, он сметал любое возможное сопротивление априори, ни намека на право отказать. Он брал, сразу, с налета, себе. Не оставляя мне ничего, кроме свободы принимать все, что он захочет дать… И наслаждаться.

Именно так, потому что после первого болезненного ожога от его напора в мою кровь хлынул жидкий огонь. Разум сопротивлялся совсем недолго, удерживаясь за мысль, что это все не мое, неизведанное и даже насильственное, как наркота какая-то, которую в меня вливают против воли. Но Матвей стиснул мои бедра, толкая ближе, раскрывая шире, целуя глубже, а потом вдруг отступил и все, разум сгорел, испарился, а из меня рванулся стон, умоляющий, жалкий. Руки сами собой взметнулись, стремясь притянуть к себе, вернуть то самое болезненное и насильственное в начале и неимоверно желанное сейчас.

— До конца, Лиля! — хрипло рыкнул Матвей, будто приговор выносил, причем обоим. — До конца!

Нет, он не спрашивал моего согласия конечно, плевать ему на него. Но я все равно кивнула и получила вознаграждение — его губы и язык вернулись, пальцы стиснули сильнее, оборвавшееся на краткий момент принудительное удовольствие вернулось. Прикосновения Матвея изменились или это изменилось мое их восприятие, потому что шок и отторжение такой внезапной бесстыдной интимности исчезло — понятия не имею. Только мне стало казаться, что я истончаюсь, с каждым стоном, вырванным скольжением языка, глубоким поцелуем, острым уколом от царапнувших зубов. Истончаюсь, выгораю изнутри, превращаясь в хрустальный сосуд с чистым пламенем. И оно жжет-жжет, все сильнее-сильнее, удержать его в себе нет никаких сил, делать это все мучительнее с каждым мгновением, но отпустить так страшно-страшно, как будто меня не станет после…

Но пламя не спросило, оно разнесло меня в клочья, освободившись с отчаянным криком. И еще раз и еще. Разве может взрываться снова то, что уже взорвалось?

Оказалось — может. Волны пламени прокатывались по мне, сталкивались, порождая совершенный хаос. Я не понимала ничего, не осознавала своего положения в пространстве. Вдруг под спиной оказалась не гладкая плитка, а какая-то ткань и вода еще лилась, но не на нас, а где-то рядом. Но холода не было — меня накрыло живой, пышущей жаром тяжестью.

— Терпи! — шепнул Матвей в губы и сожрал в нашем первом поцелуе мой крик от своего вторжения.

Он не жалел, ворвался так пронзительно глубоко и было его во мне невыносимо, чрезмерно много, убийственно, после такого точно не выживают. Слезы хлынули сразу потоком, разорвав поцелуй, я вцепилась зубами в его плечо, впилась ногтями в спину, уперлась пятками в тщетном усилии выскользнуть, хоть чуть-чуть уменьшить эту чрезмерность внутри.

Этот момент неизведанной прежде боли длился и длился, но стоило мне выдохнуть, ощутив, как она пошла на убыль, как Матвей все повторил. Отступил и накатился новой волной и больше уже не замирал. Я укусила его снова, заколотила кулаками по спине, кажется даже взмолилась, чтобы прекратил. Но ничего не помогло. Он сказал — до конца. Он приговорил нас.

Не помню-не знаю когда боль исчезла. Растворилась в чем-то ином. Нет, не в удовольствии, конечно. Но это были новые ощущения, очень мощные, небывалые, как предчувствие чего-то огромного. Они завораживали, утягивали куда-то, я вдруг ощутила Матвея не только в себе, а повсюду. Так, словно не только он был во мне, но я была в нем, окутанная со всех сторон этим жарким скольжением, чрезмерной наполненностью, звуком тяжелого общего дыхания и влажного столкновения тел и шепотом. Матвей шептал мне что-то, слов не разобрать, но это и был тот самый момент, когда он начал говорить ТАК. Совершенно по-другому, выпивая остатки боли по капле, возвращая в ответ нечто совсем иное.

А потом он приподнялся на руках, дав мне увидеть свое исказившееся, как от гнева или от муки лицо. Побледневшее, в испарине, с хищно обострившимися чертами и физически обжигающим взглядом как будто ввалившихся глаз и стал двигаться быстрее, жестче. А я неотрывно смотрела на него, захваченная этим невиданным до сей поры зрелищем — как мужчина стремительно рвется к своему удовольствию. Во мне было что-то, что откликалось на это, ликовало даже. Нет, не тому, что все наконец закончиться, а тому, что это же я, это с ним благодаря мне.

На краткое мгновенье мне почудилось — на лице Матвея мелькнула гримаса растерянности, почти отчаянья, но он тут же тряхнул головой, оскалился, ударил бедрами раз, еще и резко подался назад, заставив вскрикнуть от резкого опустошения. Сел на пятки, запрокинул голову и издал какой-то нечеловеческий стон-рык, содрогаясь всем телом.

Только теперь я смогла увидеть, что лежу на полу на сброшенных на пол полотенцах, в душевой все так же льется вода и осознала, что больше не ощущаю жуткий запах.

Волков резко поднялся, поднял и меня, потянув за руку, затянул опять под душ. Быстро смыл с обоих следы нашей близости и моей утраченной невинности. Молча закрутил краны, нацепил на меня свой махровый банный халат, сам обернул бедра полотенцем. Вывел в спальню, отдернул одеяло на кровати.

— Все, спать! — только и сказал он и улегся, дернув меня к себе. — Свет!

Свет погас, Матвей обнял меня со спины и равномерно задышал во влажные волосы на затылке. Я несколько минут копалась в себе, пытаясь осознать, что чувствую, но внезапно взяла и уснула.

Я завозилась все-таки под одеялом, очень хотелось в туалет и во рту пересохло, но первым делом попыталась рассмотреть в полутьме Матвея. Он сидел, привалившись спиной к изголовью и что-то писал в телефоне. В слабом свете экрана черты казались резче обычного, глаза — два портала в полную темноту, откуда посверкивает нечто опасное, что, внезапно, больше не пугает. Всё так же заставляет обмирать и цепенеть, но уже совсем по иному. Хочется смотреть, а не спешно отводить взгляд.

— Ка… — начала и тут же закашлялась, в горле сильно запершило, — Как Кирилл?

— Состояние стабильно тяжёлое. — ответил Волков.

— Это хорошо или плохо?

— Это стабильно. Сегодня прилетает один очень хороший хирург из столицы, посмотрит его.

Очень сомневаюсь, что очень хороший хирург из столицы сорвался бы с места из-за простого охранника-водителя, причём бесплатно. Конечно об этом позаботился Матвей и он же за всё платит.

— Это замечательно. — сказала я и