Бывшие. Нам (не) суждено - Нонна Нидар

— Уходи. Пожалуйста.

Прошу в перерывах между кашлем, швырканьем и нервными смешками.

— Нам же было так хорошо вместе, — продолжает этот недоказанова.

А я вдруг понимаю, что это было не «хорошо», а привычно, безопасно и ровно. Без особых страстей, внезапных поцелуев, потому что невозможно сдержаться, без мурашек по позвоночнику от накатившего желания, без спонтанного секса перед выходом на работу.

Мне казалось, это то, что нужно после выворачивающих отношений с Громовым. Секса в ванной, пока гости собирались на его день рождения. Прыжков с парашютом. Минета на ночной парковке, когда приехали за вином, но очень захотелось. Внезапного: «Завтра летим в Питер, возьми зонт».

— Нам не было хорошо, — качаю головой, и даже аллергический насморк отступает. — Иначе ты не залез бы на свою девицу.

— Это случайность, Машунь. Я всё осознал.

Между нами бита, на Коля давит на неё всей массой. Понимая, что не выдержу, прижимаюсь спиной к входной двери.

— Это конец, Коля. Наш.

Он протестующе рычит, бита проскальзывает между нашими телами, а я зажмуриваюсь, когда проваливаюсь спиной в пустоту.

А попадаю в сильные, уверенные руки.

Глава 8

— Бить надо так, малыш, — над ухом звучит шёпот, от которого мурашки по всему телу.

А в следующий момент Громов перехватывает падающую биту, коротко замахивается, и Коля, закатив глаза, оседает на пол. И я едва не следую за ним.

— Ты совсем больной, Громов? — сипло.

Потому что Коля хоть изменник и дурак, но смерти от собственной биты точно не заслуживает.

Вырываюсь из объятий, но это мы уже проходили. Если Громов не хочет отпускать, я могу из кожи вылезти, толку не будет.

— Ты его убил!

Коля на полу не подаёт признаков жизни. Пытаюсь рассмотреть, поднимается грудь на вдохе или нет, но перед глазами всё плывёт.

— У меня впереди интересная и насыщенная жизнь, двух лишних лет для отсидки в ней точно нет, — хмыкает Громов. — Жив полудурок, башка крепкая, а бил я не сильно. Так что давай успокаивайся, трусики-маечки собирай и пошли отсюда.

— Это мой муж!

Повернувшись, бью Громова кулаками по груди. Хочется сделать ему так же больно, как когда-то было мне.

— Мой! Муж! А ты левый мужик.

— Поэтому тебя так кроет? Потому что я левый мужик?

Он перехватывает мои руки, легко встряхивает, ловит взгляд.

— Я знаю, как ты выглядишь, когда жизнь рушится. На шее бьётся едва заметная жилка, руки стиснуты добела, и глаза — самые красивые и самые несчастные. Так что сделал этот мудак? Изменил?

Каждым словом по больному месту.

И хочется спросить, откуда бы ему знать, раз мою жизнь разрушили только раз. Он.

— Мало я ему выдал, — усмехается Громов, не требуя больше ответа.

Раньше он прекрасно читал всё по моему лицу. Видимо, навыки сохранились.

— Ты не простишь его, малыш. Так какой смысл растягивать.

А я, наконец, беру себя в руки. Встряхиваюсь, подхожу к Коле, но Громов прав, тот просто в отключке. Невидящим взглядом осматриваю пожухлые лепестки. Даже цветочной вони уже не чувствую. Фокусируюсь на мощной фигуре Громова, стоящей в дверях всё ещё с битой в руке.

— Растягивать что?

— Наше примирение, — как ни в чём не бывало отзывается тот. — Мы и так потеряли достаточно времени.

— Мы? Потеряли?

В голове щёлкает тумблер, переключая меня в очередную стадию эмоциональных качелей.

Громов в моей жизни всего каких-то несколько часов. Полдня! А я уже не в себе. Реву, злюсь, теряюсь, давлю неправильное, дикое желание поддаться.

Нет уж. Не в этот раз. Я учусь на собственных ошибках и не наступлю на Громова дважды.

— Ты променял меня на карьеру, — качаю головой и поднимаюсь. — Так, вперёд. Твоего высочайшего внимания ждёт целый филиал. Только подумай, Громов! Пятьдесят три не окученных тобою женщины готовы растечься лужей у ног нового столичного спеца.

Почему так больно? Почему от каждого слова усиливается ощущение неправильности происходящего? Тем более, я в своём праве. И точно знаю, что верить этому мужчине нельзя ни при каких обстоятельствах.

Пушистый мишка? Как же! Громов — зубастый тигр, который выгрызет сердце, если я уступлю хотя бы палец.

— А себя ты посчитала?

— Я там уже была. Меня ты окучил так, как никого, — горько усмехаюсь. — Высший класс.

— Малыш, — с показательной усталостью вздыхает он, но я перебиваю.

— Я никуда с тобой не поеду. Никакого примирения не будет. Да и с чего бы нам мириться, если мы не ссорились.

Оглядываю прихожую, но здесь нет ничего, чем можно было бы прикрыть Колю.

— Окей. Ты хочешь, чтобы тебя уговаривали.

Застываю от неожиданного вывода. Поворачиваюсь к нему.

— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни раз и навсегда.

— Или жёстко отомстить, а потом снова нырнуть в наше, одно на двоих, безумие?

Сволочь! Потому что всё моё нутро отзывается на его слова. Потому что Громов всегда понимал меня лучше, чем удавалось мне самой.

И безумие начинается, когда он вдруг оказывается слишком близко. Широкая ладонь зарывается в мои пряди, тянет, заставляя поднять взгляд.

Пугаюсь до дрожи. Знаю, несмотря на всё моё сопротивление, он заставит меня делать то, что хочет. Может заставить, но Громов почему-то не спешит.

Его цепкий взгляд не отпускает мой. Проваливаюсь в него, как в тёмный, горячий омут. Не понимаю, что он сейчас думает и чувствует. Не знаю, что хочет сделать.

А Громов приближает своё лицо к моему. Твёрдыми, прохладными губами касается моих губ. Меня бросает в жар, когда его возбуждённый член упирается в меня.

— Мне ни с кем не было так хорошо, малыш.

От невинной ласки сжимаю бёдра. Потому что это слишком. Как и всё в нём. Властный, сильный аромат с резкими древесными нотками окутывает меня всю. Мешает сделать вдох.

— И я готов поддаться. Чтобы потом. Получить тебя всю.

Каждое слово — изощрённое наслаждение от движений его губ и наглого языка.

А потом всё вдруг заканчивается. Я остаюсь растерянная, испуганная и замерзающая стоять посреди собственного коридора. Ведь Громов не только гад, каких поискать. Он ещё и очень горячий гад. Во всех смыслах.

— А пока, так и быть, подумай, пострадай, поплачь, — усмехается Громов. — Но недолго, малыш. Ненавижу ждать.

И, подхватив голого Колю, который начинает очухиваться, за шиворот, вышвыривает того в подъезд.

Глава 9

Не плачу из принципа. Не страдаю, видимо, по той же причине. Всё — чтобы не следовать словам Громова даже так.

Злюсь — да. Чертыхаюсь, ругаюсь сквозь зубы, фырчу рассерженным