Я с тобой не дружу - Саша Кей

Я бестолково мечусь по квартире, пытаясь собрать то, что говорят взять с собой: какую-то кружку, пижаму… Меня почти колотит от страха.

Молоденький фельдшер, жалея меня, в конце концов останавливает мои хаотичные метания:

– Потом привезете. Вам успокоительного дать?

Может, зря я отказываюсь.

Трясясь в скорой рядом с папой, я молюсь, чтобы обошлось.

– Сонь, не дергайся, – даже папа пытается меня успокоить, цвет лица которого после таблетки нитроглицерина уже не такой мертвенно-бледный. – Все будет нормально.

– Пап, прости меня. Я ничего такого…

– Все нормально. София Ильинична, не распускай нюни.

Как назло, до мамы не удается дозвониться. Дом бабы Кали далеко за городом, у них там вообще-то все есть, и телефония, и интернет, правда связь часто лагает из-за банальных скачков электричества, но, скорее всего, они с мамой просто в саду и не слышат телефон.

Перезванивает она мне сама, когда папу уже забирают на анализы и еще для чего-то. Я судорожно пытаюсь запомнить, что они делают, чтобы потом пересказать маме, но в голове как будто черная дыра, и вся информация, которая туда попадает, тут же растворяется в вихре эмоций.

Поэтому, когда я слышу мамин голос, я не могу толком ничего объяснить. Пытаясь выложить маме все, я начинаю реветь, и пугаю ее окончательно.

– Сонь. Выдохни, – призывает она меня к порядку. – Я поняла, что у папы приступ. Вы в больнице. Успокойся, папа сильный. Вы вовремя приехали. Я постараюсь добраться к вам как можно быстрее. Либо такси за мной приедет, либо вернется сосед и подбросит меня до города. Но часа два мне на дорогу нужно. Не хорони отца раньше времени! Ну! Сонь!

– Это я… я виновата… – подвываю я в трубку. – Мы с ним поругались…

– Глупостей не говори, – обрывает мама. – Ему с утра нехорошо, но ты же знаешь своего отца! «Я сам врач и знаю, как лучше! Ничего страшного! Наша жизнь в движении!», – передразнивает она его. Выходит у нее немного зло, но это понятно. Мама тоже нервничает. – Они вчера на солнце по жаре наскакались, в волейбол играя. Я видела, как он хватался утром за грудь, потому и настояла, чтобы мы поехали домой, но ему вроде лучше стало… Упертый мул!

– Но ему плохо стало, когда мы с ним разговаривали…

– Соня, твой отец – нейрохирург, у него железные нервы и твердая рука. Его домашним срачиком не пронять. Ты ни в чем не виновата. Поняла?

– Поняла… – неуверенно шмыгаю я носом. Становится немного легче после отповеди мамы, но все равно неспокойно.

– Вы в какой больнице?

– В первой. В папиной.

– Я сейчас наберу Лопухова, а ты прекрати истерить. Позвони пока кому-нибудь. Может, подружка с тобой какая-нибудь посидит. Давай, дочь. Я такси буду вызывать. Надеюсь, повезет.

Я звоню Рэму. Он нужен мне как никогда.

Ощущение жуткой беспомощности высасывает из меня все силы. Я надеждой вскидываю очумелый взгляд на каждого врача или медсестру, проходящих мимо.

А Рэм не берет трубку.

Раз за разом набираю его, но он, похоже, не слышит мобильник.

Пишу ему: «Позвони мне срочно! Ты мне очень нужен! Папе плохо, мы в Первой больнице», и через полчаса нет ответа. Уже перед тем, как ко мне подходит врач, я вижу, что сообщение все еще не прочитано.

– Вы со Ждановым? – спрашивают меня.

– Д-да, – встаю я с неудобного стула.

– Обошлось. Но мы пока отправляем больного в реанимацию. Посмотрим. Илья Захарович сам описал симптомы, сказал, что не распознал нетипичный болевой синдром. Запомните, картина острого живота тоже может быть симптомом. Абдоминальная форма. Соседнюю артерию прихватило…

Врач говорит еще много слов, а у меня в сознании бьется только «Обошлось!», и это немного не укладывается в моей голове рядом с пугающим словом «реанимация».

Но доктор говорит хоть и устало, но спокойно и уверенно, и я, как животное, реагируя на интонацию, немного успокаиваюсь.

– Можно с ним поговорить? – облизываю я губы.

– В реанимацию вход воспрещен, мобильники тоже запрещены. Завтра позвоните, если все будет хорошо, вам дадут поговорить.

– Х-хорошо, спасибо, – лепечу я.

Дядька уже собирается свалить, но как раз в этот момент появляется мама и вцепляется в него клещом, и ему приходится по второму кругу все рассказывать.

Выдоив врача досуха, мама возвращается ко мне. Заключив в объятия, гладит по голове:

– Все нормально. Встанет на ноги и опять будет мотать нам нервы. Слышишь? Какое хорошее слово «обошлось» … А Лопухов завтра на работе будет и даст нам с ним поговорить, и скоро папу выпишут. Сонька, все будет хорошо.

Пока мама вызывает нам такси, я опять вызываю Рэма, чтобы сказать ему, что поехала домой, но теперь его телефон выключен.

Сердце опять не на месте.

Мерзкое чувство дежавю.

Но я верю, что у Рэма просто разрядился телефон. Он обязательно приедет и поддержит меня. Обнимет, и я, наконец, поверю, что все действительно будет хорошо.

Верю, пока жду такси.

Верю, пока мы едем по проспекту.

Верю, когда останавливаемся на светофоре у парка.

Поэтому, когда мы поворачиваем на Мичурина, я не могу поверить своим глазам. Возле «Амандина» припаркована машина Рэма. И сам он стоит рядом с тачкой.

И не один.

С какой-то девицей, которой он накидывает на плечи свою косуху.

Мы уже проехали мимо, а у меня перед глазами все еще стоит эта картина.

В груди ледяная пустыня.

Я достаю телефон и стираю так и непрочитанное Рэмом сообщение.

Глава 66. Рэм

Завалиться спать в обнимку с Соней оказалось лучшей идеей этого года. Ну конечно, лучшей после решения перестать ебать себе мозги и забрать Жданову себе. Я несколько раз просыпался в холодном поту и тискал Соньку, чтобы убедиться, что она на месте.

Раз на третий я получил подушкой по башке и пальцы под ребра и таки поверил в реальность. Зато, открыв глаза, я чувствую себя, как после СПА, хотя мне отлежали руку насмерть.

Правда, проснувшись глубоким утром с непоколебимым стояком, я обнаруживаю, что Жданова уже встала и доедает вчерашнее мясо.

Блядь, как мне это не хватало. Сонька рядом, не пытается о меня отгородиться, и этого уже достаточно, чтобы мир