Дьявол Дублина - Б. Б. Истон

Слюна летела из его тонких губ, когда он остановился прямо передо мной и вцепился кулаком в мою рубашку. Я был выше его на несколько сантиметров, так что ему приходилось задирать голову, чтобы орать мне в лицо. Ему это, блять, не нравилось.

— Я собирался отвезти тебя к моему отцу. Пусть бы он тебя убил. Отомстил за брата. Но теперь? — Его опущенный рот растянулся в кривой жёлтой ухмылке. — Ты будешь страдать. Сильно.

Я прекрасно знал, что это значит.

Дарби.

Мне стоило титанических усилий не смотреть поверх его головы на чёрный седан позади. Я не мог дать ни ему, ни Шеймусу понять, что что-то подозреваю, но это было почти невозможно, когда казалось, будто моё собственное сердце сейчас лежит на заднем сиденье, истекая кровью. Мне нужно было увидеть её. Убедиться, что с ней всё в порядке. Я знал, что она посмотрит на меня с тем же страхом и презрением, с каким теперь смотрели все. И я с этим смирился. То, что она чувствовала ко мне, было построено на лжи, но то, что я чувствовал к ней, будет преследовать меня до конца жизни.

Все три её минуты.

И тут с боку здания аэропорта вылетели две белые машины Garda с воющими сиренами и мигающими синими огнями. Голова Алексея резко повернулась в их сторону. Потом его маленькие глазки сузились и уставились на Шеймуса, который выглядел удивлённее всех.

— Ты тупой ублюдок! — заорал он на Шеймуса. — Ты за это сдохнешь!

— Это не я! — завизжал тот, бросив убийственный взгляд через плечо на Шона.

Шон пожал плечами и покачал головой с искренним изумлением, когда гарды подъехали и встали прямо перед нами, припарковавшись между машинами.

Когда они распахнули двери и навели на нас оружие, я с облегчением выдохнул. Это были не просто безоружные охранники аэропорта. Это были серьёзные ребята. Отряд быстрого реагирования. Я одолжил у Шона телефон в обмен на его пистолет и сделал анонимный звонок, сообщив, что русская братва удерживает пропавшую американскую девушку и собирается вывезти её из страны в полдень.

Если русские меня за это не убьют, то ОИБ точно. В преступном мире существовал негласный кодекс: полиция — табу. Всегда. Даже против врагов. Стукачи считались самой низшей формой жизни, а наказание за это обычно было медленным и садистским.

— Руки на голову! — заорал водитель правой машины.

— В чём проблема, парни? — Металлический ствол, упиравшийся мне в бок, исчез, когда Шеймус поднял обе руки и шагнул вперёд.

Алексей сделал то же самое.

— У нас есть основания полагать, что на борту этого самолёта может находиться лицо, представляющее интерес.

— Ты, посередине! — крикнул другой, и я понял, что сейчас всё пойдёт к чёрту. Быстро. — Руки на голову!

Шеймус и Алексей одновременно обернулись ко мне, и время будто замедлилось. Я ответил на их яростные взгляды выражением «пошли вы» на лице, затем развернулся к гардам спиной, показывая связанные за спиной руки.

— Блять, — прошипел Шеймус, и прежде чем слово слетело с его губ, пули уже полетели.

И Алексей, и Шеймус открыли огонь, отступая к своим машинам, и меня охватила паника, когда я понял, что они собираются сбежать. Что Алексей собирается сбежать.

С моей девочкой.

Я рванул сквозь хаос к «Мерседесу», отчаянно пытаясь открыть заднюю дверь со связанными за спиной руками.

Алексей был со стороны пассажира, используя открытую дверь как щит, стреляя по гардам и дожидаясь водителя.

Тип в спортивном костюме захлопнул грузовой люк самолёта и побежал обратно к машине как раз в тот момент, когда в дверях самолёта появились ещё двое бойцов братвы с автоматами АК-47, висящими на груди.

Когда мне наконец удалось распахнуть дверь и заглянуть внутрь, оглушительный грохот — сотни пуль в минуту, бьющееся стекло, крики раненых гардов — словно приглушился, превратившись в далёкий рёв, потому что я увидел то, чего никак не ожидал увидеть на заднем сиденье этого «Мерседеса».

Ничего.

Чёрные кожаные сиденья были совершенно пусты.

Её там не было.

Её, мать твою, там не было.

Алексей рявкнул что-то по-русски с пассажирского сиденья, и прежде чем я успел среагировать, его водитель втолкнул меня внутрь.

Я не мог ни упереться, ни отбиться, руки были связаны за спиной, и как только верхняя часть моего тела ударилась о кожаную обивку, я развернулся и впечатал ботинок водителю в грудь, отшвырнув его назад как минимум на пару метров.

Алексей попытался прижать меня за плечи, выкрикивая что-то, что, как я понял, означало «поехали, поехали, поехали!», потому что солдат в спортивном костюме нырнул за руль и рванул с места, оставив дверь открытой и мои ноги торчали наружу по колено.

— Где она?! — заорал я, упираясь пятками в сиденье под задницей и заталкивая себя глубже в салон.

Кулак Алексей врезался мне в лицо.

— Где, блять, она?!

— Ты её никогда не увидишь. И никого. Никогда. Больше! — Он подчёркивал каждое слово ударами по глазу, носу, челюсти и щеке, но я почти не чувствовал боли, когда понял, что куда бы мы ни ехали, Дарби там не будет.

А это было недопустимо.

Я не мог позволить им увезти меня, пока не узнаю, где она. Пока не буду знать, что она в безопасности.

Подтянув колени к груди, я выбросил ноги вперёд и обеими ступнями ударил по голове водителя сбоку, впечатав её в стекло. От удара стекло пошло трещинами, а его тело обмякло, рухнув на руль и дёрнув его вправо.

Машину закрутило в резком развороте, пока Алексей, ругаясь по-русски, тянулся к рулю, пытаясь вывернуть его обратно влево. Этого отвлечения мне хватило ровно настолько, чтобы сесть и нырнуть к открытой двери.

По крайней мере, мне так показалось.

— Нет! — взревел Алекси, когда я вываливался из машины, вцепившись в воротник моей рубашки за долю секунды до того, как мои ноги коснулись земли.

Я рассчитывал сгруппироваться и перекатиться, как только ударюсь о взлётку, но вместо этого почувствовал, как ткань рубашки перетягивает мне горло. Пока верхняя часть моего тела висела над землёй, удерживаемая силой хватки и чистой, концентрированной ненавистью, нижнюю волочило по полосе. Ноги были защищены толстой кожей и денимом, но боковые стороны ладоней, запястья и предплечья, связанные за спиной и прижатые весом моего повисшего тела, сдирались заживо. Я дёргался, бился, пытался перекатиться на бок, но петля на шее лишь затягивалась сильнее с каждой моей попыткой вырваться.

Пока лёгкие горели, а зрение мутнело, боль разрасталась, как погребальный костёр, пока не