Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Просто ладонь.

Он долго смотрел на неё.

Потом подошёл и стукнул своими пальцами по моей ладони, как будто мы заключали тайное соглашение людей, которые не любят лишние сцены.

— Нормально, — сказал он.

— Это высшая оценка?

— Почти.

Роман поднялся.

И вдруг просто сел на ближайший стул.

Не потому что устал красиво.

А потому что ноги, видимо, решили, что строгому папе тоже нужно иногда сесть после того, как мир перестал держаться на его контроле.

— Папа, — сказала Ася, не отпуская меня. — Ты сел.

— Я заметил.

— Потому что рад?

Он посмотрел на неё.

— Потому что очень рад и немного не знаю, что делать дальше.

Марк открыл тетрадь.

— Пункт двадцать семь. Папа не знает, что делать дальше, и это не катастрофа.

— Запиши крупно, — сказала я.

Роман тихо рассмеялся.

А Инга Павловна вдруг поставила чайник на стол и произнесла:

— В таком случае чай.

— Это праздник? — спросила Ася.

— Это порядок, который выдержал перемены, — ответила Инга Павловна.

Марк поднял глаза.

— Вы сейчас тоже философствуете.

— Я давно предупреждала, что это заразно.

В тот вечер мы не устроили торжества.

Не открывали дорогие напитки, не звонили всем подряд, не делали фото, не писали комментариев и не превращали решение комиссии в семейный салют. Мы просто сидели на кухне, пили чай из разных кружек, ели печенье, которое Инга Павловна называла “к чаю”, а Ася — “для восстановления справедливости”, и говорили о простом.

О школьном докладе Марка.

О том, что Асин проект с блёстками всё-таки нужно перенести с кухонного стола до утра, иначе Инга Павловна начнёт разговаривать с картоном строго.

О том, что Семён теперь официально — нет, Марк сразу поправил: “неофициально, но устойчиво” — главный свидетель семейных событий.

О том, что Алиса имеет право приходить, но не имеет права ломать дверные звонки чужими решениями.

А потом, когда дети ушли наверх, Роман нашёл меня у новой полки.

Я переставляла кружки.

Не потому что они стояли плохо.

Просто мне нужно было потрогать новую реальность руками.

— Вы уже третий раз меняете порядок, — сказал он.

— Мои кружки адаптируются.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Но уже не мешаете. Это почти лучше.

Он встал рядом.

Не слишком близко.

Но я сама чуть подвинулась к нему.

Не заметно для детей — их не было.

Не демонстративно.

Просто так, чтобы плечо почти касалось его рукава.

Роман замер на долю секунды.

Потом остался.

— Я отменил кое-что, — сказал он.

Я покосилась на него.

— Если это очередной ужин, где меня должны убедительно рассмотреть, я вооружусь жёлтой кружкой.

— Публичную свадьбу.

Кружка в моей руке стукнула о полку.

— Что?

Он посмотрел на меня.

— Лидия и совет предлагали оставить вариант публичной церемонии. Не сразу. Позже. Маленькая, закрытая для прессы, но с правильными людьми. Без детей в кадре, как они уверяли. “Для закрепления нового образа семьи после решения комиссии”.

Я медленно повернулась к нему всем корпусом.

— И вы только сейчас мне это говорите?

— Потому что отменил до того, как это стало разговором.

— Когда?

— Сегодня. До звонка Климова.

Я молчала.

Он продолжил:

— Я сказал Лидии, что если в моей жизни когда-нибудь будет свадьба, она не станет инструментом ни для совета, ни для публикаций, ни для Алисы. И что больше не нужно приносить мне сценарии событий, в которых живые люди выглядят убедительно.

Я смотрела на него и понимала: вот оно.

Не признание.

Не объятие.

Не полка.

Не даже решение комиссии.

А мужчина, который заранее остановил красивую ловушку, потому что наконец понял, чем она пахнет изнутри.

— Лидия выжила? — спросила я, потому что если бы не пошутила, могла бы сказать что-нибудь слишком нежное.

— Думаю, да. Она спросила, какой формат допустим.

— И?

— Я сказал: тот, который выберет Вера.

— Роман.

— Потом исправился.

— На что?

— Тот, который мы выберем вдвоём, если вообще захотим.

Я выдохнула.

— Уже лучше.

— Я учусь.

— Это слово у вас всё ещё опасное, но сегодня можно.

Он улыбнулся.

Тихо.

Без победы.

— Вера.

— Да?

— Я не хочу делать предложение в тени отменённого проекта.

Я замерла.

Он это увидел и сразу добавил:

— И не делаю сейчас.

— Очень мудро. Потому что я только что чуть не уронила кружку.

— Я хочу, чтобы, когда это случится, если вы позволите, рядом не было людей, которым нужно что-то доказать.

— А кто будет рядом?

Он посмотрел в сторону лестницы.

Оттуда донёсся голос Аси:

— Марк, не трогай Семёна, он стоит на посту!

— Он стоит на моей тетради!

— Значит, тетрадь тоже на посту!

Роман посмотрел обратно на меня.

— Думаю, скрыть от них не получится.

— От них вообще мало что получается скрыть.

— И, возможно, Инга Павловна.

— Она всё равно узнает по положению салфеток.

— И Семён.

— Без Семёна нас не допустят.

Роман кивнул серьёзно.

— Тогда с Семёном.

Я улыбнулась.

И впервые мысль о предложении не испугала меня.

Потому что в ней больше не было стола, гостей, Лидии, кольца как аргумента и чужих глаз.

В ней была кухня.

Неровные подушки.

Дети.

Мужчина, который отменил витрину до того, как позвал меня в неё встать.

Через неделю Алиса пришла снова.

На этот раз — по согласованию.

Странное словосочетание для женщины, которая привыкла входить красиво и без стука. Но она пришла ровно в назначенное время, одна, без представительницы, без подарков, без пакетов, которые должны были что-то объяснить вместо неё.

Дети знали.

И сами решили: встреча будет в гостиной, дверь открыта, Роман рядом в соседней комнате, я на кухне, но “не далеко”. Это сформулировала Ася, Марк записал и уточнил: “не далеко — это не под дверью, но в зоне слышимости, если взрослые забудут быть нормальными”.

Алиса сняла пальто в холле.

На этот раз она выглядела менее безупречно.

Не небрежно.

Просто живее.

Может быть, так выглядит человек, который перестаёт бороться за картинку и наконец видит людей.

— Здравствуйте, Вера, — сказала она.

— Здравствуйте.

— Можно мне пройти?

Я отступила.

— Дети в гостиной.

Она кивнула.

Потом вдруг остановилась рядом со мной.

— Я получила рекомендации комиссии.

— Знаю.

— Вы рады?

— Да.