Поцелуй злодея - Рина Кент

— Я – одна из тех вещей, которые ты не можешь контролировать, но и не можешь противостоять их притяжению?

— Перестань быть таким самоуверенным, — насмехается он, хотя его взгляд смягчается. Он переводит взгляд на мою грудь. — А твоя татуировка?

— Она о перерождении.

— Перерождении? Не об опасности?

— Нет, — я провожу пальцами по чернилам. — Змея, сбрасывающая кожу, символизирует выживание и рост. Силу через перерождение. Что важно оставаться в движении, приспосабливаться и никогда не чувствовать себя слишком комфортно.

Он замолкает, его рука опускается к краю лилии, нарисованной чернилами на моем боку. Его прикосновение неуверенное и обжигает, хотя он и не касается ее полностью. Он отстраняется, продолжая гладить мурлыкающего котенка у себя на груди.

Он всегда такой – не против того, что его трахают, связывают или доминируют над ним во всех отношениях, но не решается на простые проявления привязанности. Как будто слишком свободные прикосновения ко мне будут многого ему стоить. Единственная причина, по которой он все еще прикасается к моей руке, которую ранее пытался убрать со своей груди, вероятно, в том, что он забыл о ней.

— А лилия? — спрашивает он, нарушая молчание.

— Я всегда восхищался ее силой и тем, как она расцветает в самых суровых условиях.

Он тихонько хмыкает, не соглашаясь и не возражая, его мысли, кажется, где-то далеко.

— Малыш?

— Да? — рассеянно отвечает он. По крайней мере, он больше не злится на это обращение.

— Почему ты был в таком плохом настроении на стрельбище?

— Я не был в плохом настроении.

— Гарет, я знаю, когда ты не в себе. У тебя был слишком отстраненный взгляд, и ты даже не заметил, что пошел дождь. Гиперфиксация – вот твой самый говорящий признак.

Он моргает, его глаза слегка расширяются.

— Ты назвал меня Гаретом.

— А не должен был?

Он пожимает плечами, но на его лицо появляются ямочки.

— Я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени, а не по фамилии.

— Ладно, но у тебя не получится сменить тему. Что тебя так разозлило?

Его юмор исчезает, сменяясь чем-то настороженным.

— Папа и Килл помирились. Или в процессе этого.

— И?

— А меня отодвинули на второй план, — он замолкает, его челюсть сжимается. — Ну, это звучит драматично, но да. Мне это не нравится. Я должен быть самым любимым сыном отца.

Хм, я и раньше это подозревал, несмотря на его явное отрицание этого факта, но у Гарета есть какие-то скрытые проблемы с отцом. Вероятно, потому, что он думает, что его отец никогда его не примет, если увидит его истинное лицо.

Не то чтобы я знал его отца, но если он действительно его не примет? Гарету придется уйти. Или переступить через себя.

Но, с другой стороны, у меня не самый лучший послужной список, поскольку я никогда не любил своего собственного отца.

— Это что-то меняет? — я смягчаю свой голос.

— Не знаю.

— А для тебя это важно, если меняет?

— Конечно, — его голос становится жестче, челюсти сжимаются сильнее. — Иначе у меня не было бы цели. Мне противна сама мысль об этом.

— Тогда не беспокойся об этом. У тебя всегда будет цель.

Он непонимающе смотрит на меня.

— Какая?

— Быть моим, малыш.

Из него вырывается смех, звучный и безудержный. Ямочки на щеках становятся глубже, отчего он выглядит еще моложе, по-мальчишески.

— Смейся сколько хочешь, но быть моим это важная цель.

— Да, конечно.

— Я серьезно. Твое присутствие важно для меня.

Он тяжело сглатывает, его кадык дергается, когда его глаза встречаются с моими.

— Насколько?

— Настолько, что последние три дня без тебя были адом. Ты собираешься рассказать мне, почему ты исчез?

— Неважно, — говорит он, устремляясь взглядом в потолок.

— Что я говорил о разговорах?

— Что я должен обо всем тебе рассказывать?

— Именно.

Он молчит, слегка хмурясь.

— Я жду, Гарет, — твердо говорю я.

После долгой паузы, он говорит:

— Если тебе так хочется знать, то мне не понравилось, как Юлиан накинулся на тебя.

— Юлиан?

— Да, Юлиан, — огрызается он. — Тот самый, по которому ты сходил с ума, когда мы впервые встретились. Ты влюбился в него или что-то в этом роде?

— Нет. И я не сходил по нему с ума.

— Тогда почему?

— Из-за твоих действий. Не важно ты бы это был или кто-то другой, я бы поступил также.

— Ответил на насилие насилием? Серьезно?

— Да, это не повод для гордости. Но мы оба облажались. Действительно облажались.

Он на мгновение замолкает, его пальцы рассеянно поглаживают мою руку.

— Я не оправдываю твои действия, и моя вина здесь тоже есть, но мне тогда понравилось, — он закрывает глаза, его ресницы трепещут на его щеках. — Думаю, с самого начала мне нравилось, как ты доминировал надо мной и не давал мне выхода.

У меня сжимается в груди, когда он поворачивает ко мне голову, его лоб почти касается моего.

Мне начинает казаться, что он заснул, но затем он шепчет:

— Не думаю, что я когда-нибудь открыл эту часть себя, если бы не та встреча, так что часть меня благодарна. Но другая все еще хочет тебя прикончить.

Смех вырывается из меня, но тут же обрывается, когда он открывает свои зеленые глаза. Они темные, словно заглядывают мне в душу.

— Я серьезно, Кейд. Если ты предашь меня или засунешь свой член туда, где его не должно быть, я вырву твое сердце и буду смотреть, как ты истекаешь кровью. Я такой же сумасшедший, так что не испытывай меня.

— Я тоже сумасшедший. Так что давай не будем испытывать друг друга. Договорились?

— Договорились.

— И, Гарет?

— Хм.

— С этого момента ты будешь нормально со мной разговаривать. В будущем я не потерплю таких истерик. Это ясно?

— Ясно, — он тяжело сглатывает, его глаза смягчаются. — Но какие все-таки у вас отношения с Юлианом?

— Он мой ученик.

— И все?

— Я помогал его отцу в штатах, и он попросил меня приглядеть за ним.

— Ты действительно должен за ним присматривать?

— Не совсем. А почему ты спрашиваешь? Ревнуешь?

—