Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев
Но не только формула Филофея восхищает Г. Зюганова. Он неоднократно с похвалой отзывался и о другой знаменитой формуле: «Самодержавие. Православие. Народность», которую выдвинул полтора века назад министр просвещения граф Сергей Уваров. Этого николаевского министра в российской революционно-демократической традиции было принято считать одним из самых реакционных идеологов XIX века. Приведенную выше формулу С. Уваров предлагал положить в основу образования и воспитания российской молодежи. Как известно, Николай I поддержал своего министра. Но и для лидера КПРФ формула графа Уварова кажется в высшей степени актуальной, он называет ее даже «гениальной». «Самодержавие, – поучает Зюганов, – есть принцип государственного устройства, предполагающий полную суверенность и политическую самостоятельность в сочетании с ее осознанными державными целями. Самодержцами стали называть себя великие русские князья именно после того, как Россия окончательно превратилась в независимую от иноземных влияний страну. На долгие столетия самодержавие превратилось в единственно возможный принцип собирания страны, отличающейся исключительным разнообразием»[286]. Примерно так же объяснял Николай I важность и ценность самодержавия Александру Пушкину при их продолжительной беседе в кабинете императора.
Как и следовало ожидать, именно концепция государственного патриотизма в изложении Зюганова встретила наиболее сильную критику со стороны радикалов внутри самой КПРФ. Как можно любить государство? И какое государство? А где же классовый подход к обществу? Где у Зюганова слова о классах рабочих и крестьян, о трудовой интеллигенции, на базе которых и сложилась партия коммунистов, которым она должна служить и которым она должна вернуть власть в России? Не превратится ли КПРФ из авангарда трудового народа России в национал-государственную партию, которую будут поддерживать и новые русские[287]. Однако Г. Зюганов избегает вступать в теоретические дискуссии со своими оппонентами. Он все же заметил, что КПРФ просто обязана стать партией «коммунистов-державников», если она не хочет стать «партией пенсионеров-номенклатурщиков». «Новые коммунисты, – заявлял Зюганов, – отличаются от своих чванливых и косных номенклатурных предшественников. После того как в целях восстановления соборного единства общества они отвергли экстремистские тезисы о классовой борьбе, грозившие народному телу расколами и внутренними конфликтами, был сделан решающий шаг на пути идеологического оздоровления. Главным преимуществом новой идеологической и политической платформы коммунистов, позволяющим уверенно смотреть в будущее, стала их твердая приверженность идеалам социальной справедливости и общественного равенства, глубоко созвучная традиционным ценностям строя народной жизни»[288]. Это был не слишком вразумительный ответ. Но именно такое объединение идеалов равенства и справедливости с идеалами графа С. Уварова Г. Зюганов считает «диалектическим единством взаимной терпимости и конструктивных компромиссов».
Отвергая тезисы о классовой борьбе как экстремистские, Г. Зюганов должен был отвергнуть и все главные тезисы российских большевиком, начиная со времен Гражданской войны, едва не погубившей Россию. Ошибались тогда и красные и белые. «Красные выступили под знаменами классовой борьбы во имя социальной справедливости, противопоставляя социализм и патриотизм. Белые выступили под лозунгами борьбы с большевиками во имя единства и неделимости России. Сейчас, на рубеже третьего тысячелетия, мы можем точно сказать, что противопоставление это ложное, фальшивое и трагическое, ибо социальная справедливость достижима только при сильном государстве, в единой и неделимой России. Но тогда, в пылу бескомпромиссной, кровавой борьбы, оно едва не погубило Россию»[289]. Геннадий Зюганов отмечает все же, что большевики в годы Гражданской войны сделали меньше ошибок, чем белогвардейцы, которые приняли помощь Антанты, помогли интервентам и тем самым «перестали олицетворять идеалы русского патриотизма». Вожди Белого движения даже обещали Западу территориальные уступки в обмен на военную помощь. В этих условиях «большевики оказались единственной реальной патриотической силой, преградившей путь интервентам»[290]. Несомненно, что очень многие оценки событий 1918–1921 годов должны быть пересмотрены историками любых направлений. Однако доводы Г. Зюганова на этот счет представляются не слишком убедительными.
«Русская идея» по Геннадию Зюганову
В тесной связи с концепцией особой российской цивилизации и российского государственного патриотизма находится зюгановская концепция особой судьбы и особых достоинств русского народа. Еще со времен дискуссии между славянофилами и западниками, начавшейся более 150 лет тому назад, в кругах российской интеллигенции не утихали споры вокруг «русского вопроса», или «русской идеи». Эта полемика приобрела невиданную ранее остроту и интенсивность после распада Советского Союза и образования нового суверенного государства – Российской Федерации. Свое понимание «русской идеи» должен был высказать, естественно, и Геннадий Зюганов. Его рассуждения на этот счет не слишком оригинальны и носят в основном компилятивный характер.
У Зюганова, кажется, не хватает слов, чтобы охарактеризовать не просто высокие достоинства, но уникальность русского народа и русского национального самосознания. Русские – это не просто великий народ, а народ-идеалист, который «зачастую руководствуется в своей практической деятельности не доводами рассудка, соображениями выгоды или трезвого расчета, а сердечными порывами невероятной силы. Они-то и возводят иной раз Россию к вершинам почти непостижимого самоотвержения, жертвенности, героизма и святости»[291]. У русских людей «небесная душа»[292]. «Русский народ, – по утверждению Зюганова, – возник не только на основе этнической общности древних славянских племен, но и как общность более высокого духовного порядка. Русским народ – это уникальная этнополитическая и духовно-идеологическая общность. Отсюда во многом наша “всечеловечность”, национальная терпимость, отсутствие этнократических тенденций в государственном устройстве, знаменитые качества так и не понятой Западом и поныне “русской души”: милосердие, сострадание, терпение в единении с удивительной стойкостью, мужеством и способностью к самопожертвованию. На протяжении многих столетий русский человек стремится воплотить во всех аспектах своего бытия идеалы святости и сердечной чистоты, универсальные нравственные максимы»[293].
Все это, конечно, приятно читать русскому человеку. Но как-то неудобно перед другими народами Российской Федерации, всего постсоветского пространства, а также другими народами Европы и Азии. Говоря об уникальной духовности русских как нации, не подразумеваем ли мы, что все другие народы суть заурядные и лишенные духовности этнические образования? Говоря о «святости» русского народа, не думаем ли мы, что Бог относится менее благосклонно к другим нациям? Что означают слова Зюганова о «чужебесии» Запада? Когда Зюганов говорит о том, что русский народ не искалечен демоном потребительства, не испорчен «сытым раем», не думает ли он, что бедность нынешней России это великое благо? Заявляя, что русские не могут жить без идеалов, полагает ли он, что все другие народы могут жить без идеалов и святынь? Конечно, Зюганов не обижает прямо ни англичан, ни французов, ни
