Наполеон как полководец. Опыт военного искусства - Генрих Вениаминович Жомини

Я послал к директорам Баррасу, Гойе и Муленю повелительное предложение подать в отставку; военные решились повиноваться; но адвокат сопротивлялся. Баррас доставил мне просьбу об увольнении через своего секретаря, вероятно в той мысли, что я, из уважения к нашим прежним отношениям, дозволю ему принять значительное участие во вновь образуемом правлении; но я слишком хорошо знал Барраса, чтоб взять его в товарищи.

Посланный его прибыл в комитет, который был составлен нами в Тюильри, из части совета старейшин и меньшей половины директории, и в котором находилась большая часть начальников войск. Я чувствовал, что эта минута была очень выгодна, чтобы произвести сильное впечатление на войска и присутствующих, и потому, дав довольно сухой ответ посланному Барраса, я прибавил громко:

«Что сделали вы из этой Франции, которую я вам оставил в таком блистательном положении?

Я оставил вам мир — и нахожу войну; оставил вам победы — и нахожу одни поражения; оставил миллионы Италии — и нахожу везде угнетения, грабежи и бедствия. Что сделали вы из сотни тысяч французов, которых всех я знал, которые все были моими сподвижниками в победе и славе? Их уже нет!..

Подобный ход дел не может продолжаться. Еще три года, и он доведет нас до деспотизма! Время, наконец, отдать защитникам отечества ту доверенность, на которую они приобрели столько права. По мнению некоторых бунтовщиков, мы враги республики; мы, которые утвердили ее нашими подвигами и нашим мужеством: пусть все любят свое отечество так, как эти храбрые, изувеченные на службе республики».

На следующий день законодатели отправились в Сен-Клу в сопровождении пяти тысяч войска, занявшего все выходы и ворота замка. Совет старейшин имел заседания свои в старой галерее и в оранжерее. Необходимые приготовления этих комнат позволили открыть заседание не прежде двух часов пополудни и дали время начальникам республиканской партии условиться в плане сопротивления или, лучше сказать, нападения.

Заседания открылись самым бурным образом. Я вошел сперва к старейшинам, доказал им существование заговора, объявив им сделанные мне Баррасом и Муленем открытия насчет предполагаемого ими государственного переворота и требовал принять решительные меры для спасения республики. Мне противопоставляли конституцию, но я убедил их, что она, нарушенная несколько раз, была уже не что иное, как пустой звук, которым партии по очереди пользовались для выгод своих.

Наконец, предложив старейшинам исполнить ожидания Франции, я присовокупил:

«Мне ли страшиться мятежников, когда я бестрепетно боролся против внешних врагов республики? Если я действую коварно, будьте Брутами, пронзите грудь мою, к вам обращаюсь, храбрые гренадеры, меня сопровождающие и стоящие вокруг этой ограды! Пусть в таком случае эти штыки, которые столько раз доставляли нам победу, пусть эти штыки, говорю я, вонзятся в грудь мою! Но если какой-нибудь оратор, подкупленный иностранцами, осмелится произнести грозное слово: “Вне закона!” — пусть обрушится на его главу ваше мстящее оружие. Помните, что меня сопровождают бог счастья и бог войны».

Я говорил, как Магомет сеидам. Хотя я обратился в воззвании к моим гренадерам, но оно явно относилось к членам оппозиции; впрочем, я не мог думать о пощаде в начатой мною борьбе; я должен был или выйти из нее победителем, или поплатиться головой. Должно прибавить, что со стороны старейшин я и не опасался значительных препятствий; страшнейшие противники мои заседали в Совете пятисот.

При открытии заседания этого совета один из секретарей, Годен, сделал предложение составить комиссию из семи членов, чтобы до закрытия заседания донести об опасностях, угрожающих общественному благоденствию, и представить для устранения их соответственные меры. Общий крик заглушил его голос. Дельбрель стал требовать, чтобы прежде всего представители возобновили клятву свою в сохранении конституции III года; предложение его было единодушно принято. Луциан должен был, вероятно, против его желания, присягнуть первым.

Республиканцам удалось возбудить мгновенный восторг и увлечь тех, которым заговор не был известен. Но они не сумели воспользоваться этою выгодой; вместо того чтобы объявить отечество в опасности и принятием какой-нибудь решительной меры заставить, может быть, и совет старейшин раскаяться в ошибке, они провели три часа над присягою и бесполезными прениями об отставке Барраса.

В это самое время я вышел из залы старейших и явился в Совете пятисот. Меня известили о том, что там происходило, и мне необходимо было, не теряя времени, поспешить на помощь к упавшим духом приверженцам моим; наперед зная, что дело не окончится без шума, я поставил войска под ружье и назначил отряд гренадер, который бы мог в случае нужды поддержать меня, эта предосторожность оказалась не излишней: едва я переступил порог, как раздался со всех сторон крик: «Вне закона!..». Депутат Бигонне бросился на трибуну и с жаром требовал, чтобы я удалился. Одни теснились возле трибуны, другие взорами и грозными телодвижениями выражали, что мне готовится судьба Цезаря.

Тщетно старался я заставить себя выслушать; злейшие враги мои, между которыми находились Арена и Дестрем, стали ко мне приближаться: (они, как говорят, были вооружены кинжалами) убедившись, что словами ничего нельзя сделать, я вышел наконец из этого собрания, кипевшего как бурное море, под защиту моих храбрых воинов.

Я только и ждал этой минуты, чтобы отмстить за множество перенесенных мною обид. Между тем Луциан, желая придать моему поведению по возможности законный вид, произнес речь к войскам, в которой объявил им, что представителям народа угрожают кинжалы бунтовщиков и что он в качестве председателя просит их содействия для изгнания непокорных из совета.

На эту речь, которую он заключил обыкновенным восклицанием: «Да здравствует республика!», — солдаты отвечали криком: «Да здравствует Бонапарт!» Двадцать гренадер вошли в залу, и командовавший им и штаб-офицер предложил депутатам выйти вон. Прюдон, Бигонне и генерал Журдан сослались на конституцию и, обратившись к гренадерам, стали упрекать их в неисполнении своего долга; солдаты, узнав Журдана, который еще незадолго перед тем водил их к победам, изумились и остановились в бездействии. Безделица могла уничтожить наше предприятие. Но тут Мюрат все кончил, объявив, что законодательный корпус распущен. Загремели барабаны, показались новые войска, и в одно мгновение зала, в которую ворвался целый батальон, была оставлена депутатами.

* * *

Старейшины узнали о случившемся от убежавших. Совету не было еще известно, чем кончится этот день, когда некоторые из числа пятисот явились и объявили о насилии, против них употребленном. Не беспокоясь об их участи, комиссия, едва за несколько минут составленная, только и ожидала этого известия, чтобы потребовать