Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
Документальные свидетельства об утаивании продуктов и товаров не слишком многочисленны, и потому чрезмерно широкие обобщения могут быть ошибочными. Однако имеющиеся архивные документы все же дают возможность понять, что происходило в стране. По тайным донесениям Совнаркома из Вологодской, Воронежской, Тульской, Тверской, Тамбовской, Самарской и других губерний, «тревожные» настроения наблюдались в Костроме, Калуге, Твери и Мстиславле — в городах, где в конце лета и осенью 1918 года было объявлено военное положение. Из регионов приходили сообщения и о недисциплинированных отрядах красноармейцев, грабивших деревни и села, жители которых — справедливо или несправедливо — обвинялись в сокрытии продовольствия или под воздействием агитации оказывали сопротивление властям[1340]. Аарон Ретиш в книге о русских крестьянах в годы революции и Гражданской войны приводит подробности одного из самых громких инцидентов такого рода. 1-й Московский продовольственный полк под командованием бывшего капитана царской армии А. А. Степанова в Вятской губернии столкнулся с решительным сопротивлением крестьян, не желавших отдавать свое зерно. Солдаты Степанова быстро превратились в мародеров. Они самочинно изымали и продавали зерно, гнали и продавали водку, а затем подняли мятеж против советской власти. Они объявили военную диктатуру и нейтрализовали соседние части Красной армии[1341]. Также Аарон Ретиш убедительно показал, что ударной силой одного из крупнейших мятежей против советской власти, произошедшего в Прикамье, стали вернувшиеся с фронта солдаты. Они ненадолго одержали верх над местными красногвардейцами и успешно сопротивлялись частям Красной армии в Ижевске и Воткинске. Однако мятеж в конце лета 1918 года начали не вернувшиеся с фронта солдаты, а крестьяне, возмущенные изъятием зерна продотрядами. В некоторых городах Прикамья крестьян поддерживали рабочие, служащие и интеллигенция, недовольные общим ухудшением экономической ситуации[1342]. Из Ярославской губернии поступали сообщения о сокрытии крестьянами «достаточных» запасов продовольствия. Это было вызвано слишком низкими закупочными ценами. В местных комбедах было слишком мало решительных людей, готовых к изъятию продовольствия. В секретном донесении из Ярославской губернии была обозначена и дополнительная проблема: обилие конфискаций, совершавшихся всевозможными учреждениями, как до, так и во время революции. Для контроля над ними, для борьбы с преступностью и для борьбы с крестьянами, скрывающими продовольствие, предлагалось учредить новое отделение ЧК с неограниченными полномочиями в сфере продовольствия и транспорта[1343].
Проигранная «война с голодом»
Несмотря на все меры, принимаемые советской властью, кризис не отступал. Провинциальные издания утверждали, что вопрос «борьбы с голодом» был для большевиков не менее острым, чем вопрос борьбы с А. И. Деникиным и А. В. Колчаком. Когда из Нижнего Новгорода вниз по Волге была отправлена делегация, чтобы удостовериться, что продовольствие, предназначенное для губернии, дойдет по назначению, «голодающие рабочие и их дети», если верить прессе, с нетерпением ждали результатов экспедиции[1344]. Уступки, делавшиеся властью, чтобы стимулировать крестьян расширять посевные площади, вызывали лишь усиление голода. Мобилизация дополнительных вооруженных отрядов для изъятия «излишков» тоже приносила очень скромные результаты. После того как первые подсчеты урожая в Нижегородской губернии показали, что задания, установленные в рамках губернской продразверстки, не были выполнены, губернские власти приказали произвести новый подсчет, ссылаясь на «абсолютную необходимость» в точных цифрах[1345].
Донесения из других мест рисовали не менее мрачную картину. В телеграмме, отправленной в Высший совет народного хозяйства с Урала в мае 1919 года, предупреждалось, что выполнение производственных планов на местных металлообрабатывающих и металлургических заводах маловероятно из-за катастрофического увеличения числа голодающих[1346]. В одной из самарских газет появилась регулярная колонка о снабжении продовольствием. В ней сообщалось: «Мы живем здесь на другой планете. Мы слишком часто слышим: этого нет, нет того, нет масла, хлеб твердый как скала, мясо плохое, нормы слишком маленькие… Это без конца и каждый день, вот уже второй год. Провинция ест, пьет, а сердце Русской революции от голодухи вот-вот перестанет биться»[1347]. В провинциальной прессе крестьянские общины изображались враждебными и невежественными. Сообщалось о случае, когда члены волостного совета обратили в бегство белогвардейцев, размахивая иконой, снятой со стены помещения совета[1348]. В Черниговской губернии богатые деревенские «кулаки» обвиняли в своих проблемах евреев. «Настоящей советской власти в деревне нет. Вместо нее нередко самодержавие кулака, на стороне которого к тому же и атаманщина». Претерпевшие множество страданий крестьянки, многие из которых лишились своих мужей и сыновей, объявлялись «крайне отсталыми, малосознательными, и в силу своей убийственной невежественности подчас и контрреволюционными. Нашей деревенской бабы положение необычайно тяжелое»[1349].
Женщины повсеместно несли на себе основное бремя кризиса. Они заботились о своих семьях: работали в городах или обрабатывали свои довольно скудные земельные наделы в сельской глубинке. По данным Московского городского совета, весной 1919 года на заводах и фабриках города все еще работало около 60 тыс. женщин и 30 тыс. — в магазинах. Около 41 тыс. женщин, не уехавших из города, числились безработными. Кроме того, в Москве находилось 376 тыс. детей, многие из них остались без родителей и без дома. На территории Советской России им уже практически не оказывалась материальная поддержка, так же как и прочим обездоленным женщинам и их семьям[1350]. Напряженной была ситуации и в Черниговской губернии. В 1919–1920 годах продразверстка в ней закончилась провалом. Многие регионы губернии назывались «голодающими». Покинуть губернию без специального разрешения было невозможно, что расценивалось местной прессой как «смертный приговор» для людей[1351]. Вятская губерния страдала от неурожая, болезней, массового голода и смертей в некоторых селах. Это была прелюдия к тому, что выпадет на долю Среднего Поволжья в 1921 году. Как полагает Аарон Ретиш, в политическом плане для сел, находившихся в относительной близости от губернских городов, голод, возможно, стал обоюдоострым оружием: с одной стороны, он вынуждал крестьян оказывать противодействие агентам режима, чтобы уберечь свои скромные запасы продовольствия, а с другой стороны, он толкал их навстречу тем властям, которые были в состоянии чем-то помочь им[1352].
В далекой глубинке дело обстояло иначе. Огромное влияние на жизнь деревни в отдаленных уголках страны оказывала частичная коммерциализация, характерная для аграрной экономики России еще до начала Первой мировой войны. В деревне частичная коммерциализация порождала рыночную проблему. Необходимо было создать такое распределение дефицитных продуктов питания, товаров первой необходимости и жизненно важных ресурсов, которое позволило бы удовлетворить как базовые потребности местного населения, так и потребности жителей городов и армии. Но сельская экономика была не в состоянии воспрепятствовать увеличению дефицита. Так, например, производство такой коммерческой культуры, как лен, резко сократившееся в 1917 году, теперь почти совершенно прекратилось
