Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг
В надежде повысить эффективность борьбы с коррупцией и в рамках расширения масштабов надзора правительство приказало завести во всех советских учреждениях так называемые ящики жалоб. С их помощью простые граждане могли без всякой боязни подать жалобу на своих товарищей и должностных лиц, дав выход своему раздражению. По сути, эти ящики выполняли роль «глаз» режима. (Их все еще можно было найти в почтовых отделениях и других учреждениях в 1991 году, на момент краха СССР; таким образом, к лучшему или к худшему, но эта система анонимного надзора проработала более 70 лет.) Предсказуемым итогом стала новая лавина письменных жалоб, охватывавшая весь спектр от мелких личных конфликтов до обвинений в тяжких преступлениях. В Ивановском текстильном районе, например, жаловались на то, что некомпетентное руководство предприятий не чинит сломанную вентиляцию, повсюду лежит пыль, а в цехах месяцами не проводится систематическая уборка. Кожевники сообщали, что вынуждены работать со шкурами, не прошедшими стерилизации, потому что все дезинфицирующие средства были распроданы. Рабочие заводов, производящие боеприпасы, писали о загубленном здоровье, а борьба с заболеваемостью почти не велась. В Москве и других местах жаловались на то, что неделями не вывозился мусор, улицы тонули в грязи, что в глазах некоторых служило символом ложных обещаний Октябрьской революции. Ведущих партийных руководителей Пермской губернии обвиняли в «крупномасштабных» злоупотреблениях должностью. Поступали даже жалобы на «массовое потребление кокаина в Москве», «крайне распространяющееся среди учителей Москвы»: его продавали в задних комнатах аптек и кофеен[1333]. К маю 1919 года бюро жалоб действовали в 23 регионах. В одной месячной сводке жалоб, поданных в провинциальные бюро, числится 97 жалоб на аресты, 420 жалоб на противозаконные конфискации и реквизиции, 181 жалоба на «беспорядок в советских учреждениях» и 155 жалоб на «злоупотребление по должности»[1334].
Уникальная форма государственного финансирования, сложившаяся в Советской России, тоже служила источником подозрений — явно не без причины. Уже к лету 1918 года сами губернские и местные совнархозы жаловались на то, как использовались и распределялись средства. Местные советы и их комиссары забирали себе по-прежнему взымавшиеся налоги, несмотря на издание декрета о том, чтобы все средства, конфискованные на местах, передавались в государственную казну[1335]. На местном уровне выдавались «кредиты», объемы которых теоретически соответствовали средствам, имевшимся у местных банков, но в реальности ничем не обеспеченные. В Нижнем Новгороде губернский совнархоз выделил кредит в миллион рублей исполкому городского совета на финансирование взятых в секвестр и национализированных заводов. (20 тыс. руб. из этой суммы забрали на собственные нужды городские власти.) В то же время губернский совет распорядился изъять из обращения все бумажные деньги, имевшиеся у местных советов и других учреждений. Отныне для всех денежных расчетов между местными государственными учреждениями и предприятиями следовало использовать не бумажные деньги, а бухгалтерские записи о переводе средств со счета одного учреждения на счет другого[1336].
В других местах советы наряду с этим продолжали печатать собственные деньги, добавлявшиеся к огромному количеству царских кредитных билетов и «керенок» 1917 года, все еще находившихся в обращении. Эмиссия этих новых старых банкнот за первые пять месяцев составила 12 млрд руб., а в конце лета и осенью для удовлетворения армейских потребностей было выпущено еще больше. Финансово-учетный отдел Совнархоза в январе 1919 года отчитался о выдаче кредитов в 1918 году на 5 901 069 981 руб. 48 коп., подсчитав сумму с точностью до копейки, чтобы показать, что это не приблизительные цифры. По расчетам, превышение расходов над доходами за первые шесть месяцев 1919 года составило 3,3 трлн руб. Номинальная величина денежной массы, находившейся в обращении в 1921 году, составляла 16,3 трлн руб. По сравнению с довоенными временами рубль обесценился в 100 тыс. раз[1337].
Те, кто сейчас столкнулся с финансовым кризисом, так же как и их предшественники, не видели реальной альтернативы, кроме обращения к печатному станку. Проблема при этом заключалась в том, каким образом контролировать получателей субсидий и кредитов, возможных благодаря этим эмиссиям. К тому моменту еще не было выработано согласованных правил финансирования национализированных, и тем более частных предприятий, несмотря на острую нужду в росте промышленного и оборонного производства и пресечении роста безработицы[1338]. По словам тех сотрудников Совнархоза, которые отвечали за выдачу субсидий, их получатели являлись за деньгами в тот же день, когда их бухгалтерии получали уведомления о разрешении этих выплат.
Кроме того, Совнарком и отдельные наркоматы выдавали собственные субсидии и кредиты. Газета «Экономическая жизнь» обвиняла Москву в неосведомленности о выкачивании денег и о других злоупотреблениях на местах, там, где преступные группы превратились в независимые финансовые власти, не представлявшие никого, кроме самих себя[1339]. Подделка финансовой и прочей отчетности являлась особенно тревожным фактом. Она превратилась в нормализацию укрывательства. У людей появлялась склонность к сокрытию от враждебных властей любых сведений об использовании государственных средств или наличии товаров, которые могли бы поставить под удар местное благосостояние.
Привлечь к ответу должностных лиц было непросто. Но люди ошибочно полагали, что доносы смогут сыграть роль народного контроля и повысят внутреннюю безопасность. Эта убежденность отражала политическую культуру, сопоставимую с той, которая, как мы видели, существовала в самом начале войны или даже раньше. Ключевая идея при этом заключалась в том, что дефицит и другие упущения невозможно было объяснить, не найдя тех или иных лиц, «виновных» в некомпетентности, если не в более серьезных прегрешениях. Благодаря ящикам для жалоб и доносов было несложно выдвигать обвинения в «измене» наподобие тех, которые придавали характерную окраску поискам виновных, сопровождавшим крупные военные неудачи России в начале Первой мировой войны, хотя теперь подать жалобу стало еще проще. В большевистском политическом лексиконе еще более мощным ярлыком, чем «предатель», было слово «контрреволюционер». Оно применялось в отношении людей, совершавших самые разные преступления. Понятие «контрреволюционер» подразумевало необходимость применения чрезвычайных мер. Снова, как было почти с самого начала войны в 1914 году, стал популярен вопрос «кто виноват?».
Мы можем выявить ряд взаимосвязанных процессов и типов поведения, которые в 1918–1920 годах и позднее составляли одно из наиболее существенных последствий дефицита в Советской России. Своими корнями они восходят еще к началу Первой мировой войны. Укрывательство как очевидная защита от реквизиций стало традицией в огромной прифронтовой зоне и за ее пределами задолго до Февральской революции. К осени 1918 года оно вышло далеко за рамки реалий жизни в деревне. Скрывать от власти стали не только продовольствие,
