Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Сказанное достаточно отчетливо демонстрирует, что гипотеза о древнерусской гривне как счетном солиде по своему происхождению не только естественно объясняет возникновение на Руси счета 1 гривна = 20 ногатам, но попутно приводит к решению ряда других вопросов, до сих пор остававшихся безответными. Однако картина становления древнерусской денежно-весовой системы будет неполной, если не уделить должного внимания другому подразделению гривны — 1/25 ее части, куне. Мы уже говорили, что взаимная некратность ногаты и куны указывает, вероятно, на их генетическую разнородность; их объединяет одно: и та, и другая служат подразделениями гривны. Ввиду происхождения самой гривны из обстоятельств пересчета золота в серебро и обратно, возникает подозрение, что не только ногата, но и куна так или иначе связана с системой такого пересчета. Действительно, и в данном случае идея о гривне как солиде снова дает ключ к отгадке.
* * *В древнерусских письменных источниках домонгольского времени термин «куна» постоянно употребляется в значении денежной единицы: «Вдале есмь Гюрьгевицу без девяти кун 2 гривьне» (Арциховский — Борковский, 1958, №119, стратиграфическая дата 1110—1130-е гг.), «Начата скот събирати от мужа по 4 куны, а от старост по 10 грив[ьн]» (ПСРЛ, 1, стб. 143; 2, стб. 130-131), «...а от 12 гривну емъцю 70 кун» (РП, с. 400) и т. п. Значительно реже это слово встречается как обозначение меха куницы, шкурки: «Ты же облачишися и ходиши в паволоце и в кунах» (СДРЯ, 4, с. 330, ст. «коуна», сборник конца XII—начала XIII в.). Вместе с тем, в связи с повсеместным и широким распространением термина «куница» как обозначения куньего меха в роли платежного средства в так называемый безмонетный период («...а дасть мне оброка на год 5 куниць» [АСЭИ, 3, №238] и др.: СДРЯ, 4, с. 331, ст. «коуница») едва ли можно сомневаться, что и более раннее др.-русск. куна «денежная единица» этимологически восходит к названию пушного зверька, а его возникновение объясняется практикой употребления куньих мехов в качестве платежного средства в глубокой древности — во всяком случае, никак не позднее появления в Восточной Европе импортной звонкой монеты. О подобной практике есть и письменные свидетельства. Наиболее раннее из них — сообщение арабского географа Ибн Русте (начало X в.) о волжских булгарах: «Главное их имущество — куницы. У них нет денег ... дирхемы у них — куницы» (Хвольсон, 1869, с. 24-25; Заходер, 2, с. 34). Изложенное мнение является практически общим среди этимологов (Фасмер, 2, с. 417, ст. «куна I»), и останавливаться на нем не было бы нужды, если бы отождествление первоначальной куны с дирхемом, свойственное и Η. П. Бауеру, и В. Л. Янину, не провоцировало на возрождение совсем иной точки зрения, согласно которой др.-русск. куна «денежная единица» было заимствованием др.-фриз. сопа, соепе «монета». Эта точка зрения не нашла поддержки у специалистов-этимологов (речь может идти разве что о заимствовании в обратном направлении: см. литературу, приведенную в указанной только что статье словаря М. Фасмера, а также: Rohwer, 1937, s. 6-7), не можем согласиться с ней и мы: она, во-первых, без необходимости осложняет вторичной омонимией и без того ясную картину, а во-вторых, не объясняет всей совокупности фактов. Хотя термин «куна» в значении денежной единицы не носит, в отличие от слова «гривна», общеславянского характера, он, тем не менее, известен не только древнерусскому, но и хорватскому языку (ЭССЯ, 13, с. 102-104, ст. «*kuna I»). Предполагать и здесь независимое от древнерусского заимствование из древнефризского языка, разумеется, никто не станет, а вот типологическое сходство выглядит более чем вероятным ввиду совершенной естественности семантической эволюции куна «название меха» → куна «платежное средство». Таким образом, приходится заключить, что изначальным значением др.-русск. куна в значении «деньги» было «стоимость (вероятно, в серебре) шкурки куницы».
Полученный вывод перестанет быть трюизмом только в том случае, если нам удастся определить, какова же именно была эта стоимость. Некоторые данные на этот счет имеются.
Обратимся к двум древнерусским документам XIII в. — уже известному нам смоленскому договору с Ригой и Готским берегом от 1229 г. и договору Новгорода с Готским берегом и Любеком от 1263 г., а вернее — к имеющимся в них статьям о пошлине с иностранных купцов за взвешивание товара, которая платится присяжному весчему («весцу»). В последнем эта статья звучит так: «А немцьм, и гтъм, и всему латиньскому языку платити по две куне от капи (мера веса. — А. Н.) и от всякого весного товара, что кладут на скалви (весы. — А. Н.), и продавше, и купивше» (ГВНП, №29, с. 57). Аналогичное установление в смоленском договоре выглядит несколько иначе: «Латинескому дати от двою копию въску весцю куна смольнеская» (Смол. грам., с. 24.74-75, 29.128-129, 34.54, 38.109, 43.95-96, 49.215-217); здесь размер пошлины выражен не просто в кунах, как в новгородском документе, а в особых единицах — «кунах смоленских», которые упоминаются также в статье о пошлине за переплавку серебра: «Аже латинескии дасть серебро пожигати, дати ему от гривны серебра куна смольнеская» (там же, с. 24.78, 29.136-137, 34.45-57, 38.113-114, 43.100-101, 50.229-231). Если считать, что относительные размеры весчей пошлины в Смоленске и Новгороде были тождественны, то 1 такая смоленская куна оказывается равной 4 кунам по новгородскому счету, т. е., очевидно, 4 кунам «Пространной Правды». Ясно, что эта смоленская куна не может быть фракцией гривны «Пространной Правды» в 50 «новгородских» кун (50 не делится на 4 без остатка). Остается предположить, что смоленская куна составляла соответствующую долю от смоленской же особой гривны в 4×50=200 кун; иными словами, гипотетическая смоленская гривна — это гривна серебра, с которой
