Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

«Колониализм» и «дар модерности»: претензии бывшей «колонии»

Воздействие империи никогда не ограничивалось военно-полицейским диктатом, хотя она долгое время не ставила широкой задачи «русификации» (понимаемой как ассимиляция и утрата «народности»), не посягала на казахскую идентичность и не вторгалась в широко понимаемую сферу частной жизни. «Обрусение» долгое время оставалось не столько национальным, сколько просветительским и цивилизационным проектом. «Недоцивилизованность» самой Российской империи обуславливала ограниченность материальных ресурсов и слабость культуртрегерского потенциала ее агентов[420]. Это не значит, что империя совершенно игнорировала социокультурные задачи, не пыталась изменить облик казаха-кочевника и расширить территорию «русскости». Но даже приняв трактовку имперской политики как колониальной, мы обнаружим в ней не только покушение на национальный суверенитет и народные традиции, но и внедрение модерных институтов, включая, помимо новых рационально организованных форм администрирования и суда, школу, медицину, регулярные коммуникации, телеграф, железные дороги, промышленные предприятия, банки, газеты, города с современной инфраструктурой, процессы добровольной или вынужденной седентеризации и урбанизации. Многое из того, что привнесла в казахскую степь имперская «восточнославянская метрополия», не так давно сама обретшая «европеизированное лицо», не воспринималось кочевниками как благо и далеко не всегда ценилось. Теперь многие из этих нововведений воспринимаются как нечто естественное, привычное и как будто всегда существовавшее[421].

В культурном контакте, который описывается как колониальный, казахи не были только пассивными реципиентами модернизационных действий империи, но могли вести себя активно, проявляя избирательность и адаптационную изобретательность. Они довольно часто вполне успешно манипулировали имперскими институтами и правовыми нормами (в том числе и теми традиционными структурами родовой организации, которые чиновники оформили законодательно и стремились поставить себе на службу), используя их в своих целях[422]. Однако социокультурные институты модерна входили в традиционную среду кочевого общества гораздо медленнее, нежели технологические инновации, оставаясь уделом степных городов, где казахов в имперский период было крайне мало. Город представлялся казаху-кочевнику чужеродным символом бюрократического господства и капиталистической эксплуатации. При этом империя демонстрировала «толерантность» в отношении правовой культуры кочевников, «вообразив» и зафиксировав их юридические нормы как «обычное право». Такая административно-судебная сегрегация позволяла сохранять стабильность и обеспечивала пусть и сегментарное, но эволюционное внедрение модерных институтов и практик в казахский социум. «Колонизуемый» в такой ситуации оказывается не пассивным получателем «дара модерна» – он стремится присвоить его и, освоив, сделать своим. Определение колониальности только через институты доминирования и подавления, неэквивалентного экономического обмена, а в сфере культуры – через замещение «своих» традиционных образцов «чужими» современными оправданно, но явно недостаточно. Впрочем, модернизация, исходящая извне, действительно могла восприниматься как изощренная форма колониальности, направленная на подавление собственной культурной идентичности.

Империя постепенно расширяла поле своего действия, что было связано с ее собственной модернизацией и отходом от традиционных авторитарных моделей. Она стремилась теперь не только к рациональности и унификации, но и к расширению своего социокультурного влияния. Вместе с тем у колонизуемых (в разных социальных стратах, региональных, этнических или конфессиональных группах) модернизация могла вызывать дифференцированные реакции: от отторжения до адаптации, а то и просто усиливала общее неприятие европейского модерного универсума. Между тем сами традиционные институты, столкнувшись с модернизирующим воздействием империи и отчасти будучи встроенными в ее социально-правовую структуру, подвергались трансформации[423]. Нередко модернизация как европеизация воспринималась только в качестве инструмента «обрусения»[424]. Такая трактовка упускала из виду, что общеимперская «верноподданность» дополнялась еще и новым понятием «гражданственности»[425], понимаемой, прежде всего, как государственная принадлежность и универсализация правовых и культурных норм. Проект гражданственности основывался как на старых механизмах «христианизации», так и на новых методах внедрения русского школьного образования или всеобщей воинской повинности[426]. «В петербургских бюрократических кругах, – описывает схожую ситуацию применительно к Закавказью Й. Баберовски, – преобладало убеждение, что русский проект европеизации отвечает интересам всех народов царской империи», а Россия стремилась реализовать на своих азиатских окраинах то, «что в свое время познала на собственном опыте в качестве прилежной ученицы европейского Запада»[427]. Советская власть со своим прогрессистским марксистко-ленинским учением в этом плане была еще более последовательна и агрессивна, вооружившись национальной концепцией «позитивного действия»[428] и интернациональной моделью «советского народа» в качестве нового идеологического конструкта, за которым скрывалась прежняя имперская парадигма русской (российской) гражданственности. «Советский Союз обладал сложной, противоречивой и гибридной сущностью, – подчеркивает Бавна Дэви. – До некоторой степени эта гибридность позволила ему поддерживать свое существование в течение трех четвертей столетия»[429]. Но и в Российской империи государственное строительство и цивилизующая роль русских были в известной степени переплетены и не закрывали путь к более высокому статусу для представителей других народов, не исключая казахов. В таком случае мы можем говорить о процессах адаптации и степени восприятия модерности кочевой экономикой степи и казахской традиционной культурой. Но это не помогает решить вопрос, что из воспринимаемого как «колониальное прошлое» должно быть отвергнуто, а что принято и признано как «свое». Насколько готово было традиционное казахское общество к переменам и могло ли оно самостоятельно, без вмешательства экзогенных факторов, выйти на путь модернизации? Возможен ли был в принципе изоляционистский вариант, и насколько дозированными и допустимыми должны были быть внешние воздействия и заимствования, чтобы не вести к утрате собственной культурной сущности? Соединение модерна и традиционализма, продолжают утверждать многие современные казахстанские исследователи, приобретало «уродливые» формы, не стало частью «национально-хозяйственной системы», оставалось «искусственной прививкой» технологических инноваций, действующих деструктивно на культуру и психологию коренного населения, блокирующих естественное развитие нации.

На этом фоне возникают, казалось бы, весьма странные обвинения в том, что империя не выполнила (или выполнила недостаточно хорошо) свою модернизирующую (понимаемую как культурная) миссию «колонизатора». Она вела себя бесцеремонно по отношению к традиционным общественным и хозяйственным устоям. Но как тогда разделить колониализм и модернизацию? Достаточно ли признать, что колониализм являлся некой извращенной формой модернизации? А была ли у него историческая альтернатива? Российская империя предстает не просто колонизатором, но отсталым и неэффективным колонизатором, особенно по сравнению, скажем, с Британской империей. Россия как колонизатор плохо соответствовала прогрессистским запросам ее критиков. В таком случае обвинения в колониализме сдвигаются в плоскость поиска альтернативных форм и акторов, что совершенно отрывает современную трактовку прошлого от исторического контекста и исторических реалий. Согласно распространенной в современной казахстанской историографии точке зрения, «Россия представляла собой страну с наиболее отсталым и реакционным государственным строем по сравнению с другими европейскими государствами. Национальный гнет в Российской