Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

воображение красочные военные парады: «сикхи в тюрбанах, усатые раджпутанцы, улыбающиеся, но сдержанные гурки, спаги и высокие черные сенегальцы олицетворяли мир варваров, призванных служить цивилизации»[516]. Британская империя в этих сценариях стремилась не только подчеркнуть свое могущество и тем самым сплотить нацию, но и продемонстрировать превосходство Запада над Востоком. Россия отчасти переносила эти сценарии власти на свои подмостки, демонстрируя могущество империи собственным подданным и окружающему миру, но при этом не оставляя надежд на «обрусение» своих инородцев. Таким образом, с одной стороны, российская власть должна была осознать и каким-то образом концептуализировать свой имперский статус, выработав комфортный для себя и остального мира образ. С другой стороны, власть должна была выработать соответствующий язык общения со своими нерусскими подданными, который помог бы им осознать все выгоды пребывания в империи и проникнуться уважением и почтением к своему новому отечеству.

В этой связи особенно важен церемониал коронаций, поскольку, являясь идеализированной моделью государственного устройства, он символически закреплял место каждого подданного в имперской политической концепции[517]. Идеологическое основание для присутствия инородческих депутаций на коронационных торжествах было заложено во время правления Екатерины II, так как именно тогда важным элементом государственной символики стал образ многонациональной империи. Прямые параллели с Римской империей призваны были возвысить Россию и ее монарха до статуса наследников высших ценностей классического Запада[518]. Именно ко времени правления Екатерины II относится появление первых по-настоящему просвещенческих проектов в отношении казахов, предполагавших имперское вмешательство в их административно-правовое и хозяйственное состояние[519].

Особую сложность представляет реконструкция «культурного языка» самих азиатских депутатов, представлявших казахское население в диалоге с империей вообще и на коронационных торжествах – в частности. Сложно увидеть их глазами то, какой представала для них Российская империя; сложно понять, как влиял на интерпретацию российского имперского текста имевшийся у них исторический опыт взаимодействия с Китайской империей и государствами Центральной Азии. Что прочитывали казахские представители в сценариях власти «Белого царя»[520], как принимали навязываемый им образ, как осмысливали впечатления от организованных для них «культурных экскурсий» в «цивилизацию», что транслировали, вернувшись на родину? Все эти вопросы чрезвычайно сложно поддаются анализу, поскольку империя стремилась монополизировать не только язык репрезентации, но и право оценивать успешность коммуникации в имперском пространстве[521]. И до сих пор история казахов в Российской империи остается по преимуществу историей, рассказанной «другими», с точки зрения соответствия «другой» культурной норме. В этом проявился колониальный аспект имперского дискурса, характеризовавшегося сложной динамикой отношений азиатских народов с Россией[522].

В поисках модуса взаимодействия: восточная дипломатия и российский церемониал власти в Казахской степи

Официальные посещения казахами российской столицы имели место уже на начальном этапе их внешнеполитических контактов с Московским царством. Первые посольские связи с Российским государством попытался наладить казахский хан Хакназар в 1571–1572 гг., однако более успешной оказалась попытка хана Тавакула (Тевеккель, Тауекел), который в 1594 г. отправил в Москву депутацию[523], результатом чего стало ответное русское посольство к казахам в 1595 г. и выдача им грамот от имени царя Федора Иоанновича [524]. О том, как Москва того времени принимала кочевников, можно судить на примере ногайских послов. По приезде в столицу ногайских послов размещали, как правило, в специально отведенном для них помещении – Ногайском дворе, первое упоминание о котором относится к 1535 г. Во время приема русский самодержец выслушивал от послов речи, которые обычно соответствовали содержанию вручавшихся тут же грамот, после чего в случае своего расположения к иноземцам совершал восточный приветственный обряд, сочетавший объятие и рукопожатие. Перед отбытием послов на родину для них устраивался прощальный прием с вручением ответных посланий. Существенным элементом церемонии было вручение так называемых «поминок» – выплат и подарков, предназначавшихся правителю, от имени которого прибыло посольство. Они могли включать в себя меха, шубы, сукно, оружие, моржовую кость, ремесленные изделия и т. п. Таким образом, с помощью «поминок» Москва рассчитывала привлечь на свою сторону симпатии кочевых правителей, упрочить связи с ними, предотвратить грабительские набеги на российские земли[525].

После посольства казахского хана Тавакула связи Российского государства с казахами были прерваны и возобновились вновь только в конце XVII в., но долгое время оставались на уровне контактов кочевников с представителями местной русской власти в Тобольске или Уфе[526]. Однако известно, что в 1725 г. в Санкт-Петербург прибыло посольство от старшин Младшей казахской орды во главе с Койбагарой Кобяковым, которые желали заключить отношения протектората с российским императором. Тогда инициатива кочевников ни к чему не привела, российское правительство посчитало невыгодным оформление казахов в подданство России ввиду возможного осложнения отношений с Джунгарским ханством[527].

Вместе с тем казахи не оставляли надежд обрести в лице России сильного союзника против джунгар, и в 1730 г. хан Младшей казахской орды Абулхаир отправил от своего имени новое посольство в Петербург. Посланники Абулхаира вновь поставили перед российским правительством вопрос о покровительстве со стороны России[528] и на этот раз добились утвердительного ответа, закрепленного соответствующими документами[529]. Нет оснований полагать, что церемония приема посланников Абул-хаира существенно изменилась по сравнению с XVI в. Пожалуй, можно говорить лишь о некотором акцентировании превосходства российской власти, утверждавшейся в своем имперском статусе (Анна Иоанновна теперь была не просто царица, но глава империи, признанной Европой). В частности, трудно себе представить, чтобы российская императрица стала обниматься с казахскими посланцами. Неравенство отношений выражалось и в том, что к казахскому посольству во главе с сыном хана Абулхаира Ерали (1734 г.) с речью обратилась не императрица, а вице-канцлер А.И. Остерман[530].

В конце XVIII в. у казахских ханов и султанов сохранялась практика посылки благодарственных посольств в российскую столицу после принятия их просьб о российском подданстве или удовлетворения каких-то требований (например, возвращения пленных)[531]. Видимо, одной из целей снаряжения подобного рода депутаций было получение жалованья, наград и подарков от российского императорского престола, на которые последний в таких случаях не скупился[532]. Но важнейшей функцией подарков, ускользавшей от русских чиновников, было то, что они способствовали утверждению и даже повышению авторитета кочевого правителя в глазах его сородичей и подданных, а также беспокоивших их соседей по Центральной Азии.

Благодарственные депутации могли снаряжаться и от казахской знати, уже давно принятой в российское подданство. Сведения об одной из таких депутаций находим в записке, представленной симбирским и уфимским губернатором О.А. Игельстромом на имя Екатерины II в 1789 г. Так, он сообщает, что в 1788 г. казахские старшины безо всякого понукания и поощрения с его стороны выразили желание отправить