Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем
Понятие адаптации и понятие психосоматической связи, к которой ведет анализ первой, могут быть воспроизведены и переработаны на основе теорий патологии, отличающихся с точки зрения базовых наблюдений, но совпадающих по духу. Связь физиологических норм человека с разнообразием реакций и поведенческих установок, восходящих к культурным нормам, естественным образом обнаруживается и через изучение потенциально патогенных ситуаций. Отличаясь в этом от лабораторного животного, человек никогда не воспринимает патогенные агенты и стимулы как грубые физические факты, но они переживаются его сознанием как знаки задач или испытаний.
Ганс Селье одним из первых – почти в то же время, что Райли́ во Франции, – начал изучать неспецифические патологические синдромы: характерные реакции и поведение, проявляющиеся в начале любой болезни, другими словами, с момента, когда индивид «ощущает себя больным» [53]. Неспецифическая агрессия (или внезапная стимуляция), вызванная любым раздражителем: чужеродным телом, очищенным гормоном, травмой, болью, повторяющимися эмоциями, накопившейся усталостью, – прежде всего запускает неспецифическую реакцию тревоги, заключающуюся в общем возбуждении симпатической нервной системы, что сопровождается выбросом адреналина и норадреналина. Тревога провоцирует срочную мобилизацию организма, вызывая в нем – пока еще не нацеленную ни на что конкретное – готовность парировать угрозу. За состоянием тревоги следует либо состояние специфического сопротивления, как если бы организм, определивший природу агрессии против него, адаптировался к атаке и снизил свою первоначальную восприимчивость к возмущению, либо состояние усталости или истощения, возникающее в том случае, если интенсивность и непрерывность атаки превышают его способность реагировать на агрессию. Три перечисленных состояния – три стадии общего адаптационного синдрома Селье. Таким образом, адаптация рассматривается как физиологическая функция par excellence. Мы предлагаем определить ее как органическую нетерпимость [impatience] в отношении вмешательства или неумеренных провокаций со стороны среды, будь она космической (воздействие физико-химических агентов) или человеческой (эмоции). Если под физиологией понимается наука об органических функциях нормального человека, то следует признать, что эта наука покоится на постулате о том, что нормальный человек – человек природный. Физиолог Зенон Бак пишет по этому поводу: «Умиротворение, расслабленное существование и психическая невовлеченность – серьезное преимущество для поддержания нормального физиологического состояния» [54]. Но, возможно, человеческая физиология всегда в той или иной степени была прикладной физиологией: физиологией работы, спорта, досуга, жизни на высоте и т. д. Другими словами, она была изучением биологии человека, погруженного в целый ряд культурных контекстов, порождающих разнообразную агрессию в отношении его организма [55]. Таким образом, мы обнаруживаем в теории Селье подтверждение того факта, что мы распознаем нормы по отклонениям от них.
Под «адаптационными болезнями» следует понимать различные расстройства, которые поражают функцию сопротивления организма в отношении различных возмущающих факторов, другими словами, речь идет о заболеваниях, связанных с нарушением сопротивляемости организма. Речь идет о реакциях, которые не просто выполняют свою задачу, но перевыполняют ее, продолжая действовать и держать оборону даже тогда, когда уже нет никакого агрессивного воздействия [на организм]. Сказанное дает нам повод согласиться с Франсуа Дагоне: «Больной организм создает болезнь самим избытком защиты и чрезмерной выраженностью той реакции, которая скорее истощает его и выводит из равновесия, чем защищает. Лекарства, которые подавляют или стабилизируют, куда важнее, чем те, что стимулируют и поддерживают» [56].
Здесь мы не можем решать, тождественны ли наблюдения Селье наблюдениям Райли́ и его школы и дополняют ли друг друга гуморальная регуляция, о которой говорит первый, и нейровегетативные механизмы, упоминаемые вторым [57]? Мы лишь отметим сходство их тезисов в следующем: и Селье, и Райли́ подчеркивают преимущество понятия патогенного синдрома перед понятием патогенного агента и подчиненность понятия поражения понятию нарушения функции. На лекции, получившей широкий резонанс и прочитанной примерно тогда же, когда Селье и Райли́ публиковали свои первые работы, Пьер Абрами привлек внимание к общему числу и значимости функциональных расстройств, то порождающих различную симптоматику при схожих поражениях [той или иной системы организма], то – что важнее – вызывающих, хотя и со временем, поражение органов [58].
Озвучив всё вышесказанное, мы оказались на довольно большом расстоянии от идеи «мудрости тела». Действительно, мы можем усомниться в ней, сопоставив адаптационные болезни с явлениями анафилаксии и аллергии, то есть с явлениями гиперактивности организма на агрессию, к которой организм проявляет особую чувствительность. В этом случае болезнь проявляется в несоразмерной органической реакции, ярко выраженной и упорной защите: как если бы организм плохо прицелился и в конечном счете просчитался. Термин «ошибка [erreur]» сам пришел в голову патологам для обозначения расстройства, происхождение которого следует искать в самой физиологической функции, а не во внешнем агенте. Открыв гистамин, сэр Генри Дейл рассматривал его как продукт «производства лекарств самим организмом». Можно ли назвать иначе, чем «ошибкой», физиологическое явление, приводящее к тому, что было названо Баком «истинным суицидом организма посредством токсичных веществ, которые он накапливает в собственных тканях» [59]?
III. Новое понятие в патологии: ошибка
В Эссе мы сопоставили онтологическое понимание болезни, согласно которому болезнь трактуется как качественная противоположность здоровью, с позитивистским пониманием, согласно которому она количественно выводится из нормального состояния. Когда болезнь рассматривается как зло, лечение способствует переоценки ценностей; когда же ее понимают как следствие недостатка или избытка, лечение призвано компенсировать. Мы противопоставили концепции Бернара о болезни такие недуги, как алкаптонурия, симптомы которой никак не могут быть выведены из нормального состояния и патологический процесс которой – нарушение метаболизма тирозина – не имеет количественной связи с нормальным процессом [60]. На сегодняшний день необходимо признать, что аргументация, приводимая в Эссе на момент его написания, могла бы выглядеть значительно убедительнее, будь она подкреплена большим числом примеров, например альбинизмом и цистинурией.
Болезни обмена веществ, возникающие в связи с блокировкой соответствующих химических реакций на промежуточной стадии, еще в 1909 году получили от сэра Арчибальда Гаррода говорящее имя: «врожденные ошибки метаболизма» [61]. Хотя речь и идет о наследственных биохимических расстройствах, эти генетические заболевания могут проявляться не с самого рождения, а дать знать о себе лишь позднее, при определенном стечении обстоятельств – например, при недостатке такого цитозольного фермента, как глюкозо–6-фосфатдегидрогеназа (Г6ФД), который не выражается в виде каких бы то ни было расстройств, если у человека нет необходимости включать в свое питание бобы или примахин, используемый для лечения малярии. Примерно полвека назад медицина знала едва ли полдюжины подобных заболеваний, и они могли сойти за крайне исключительные явления. Этим объясняется, почему понятие врожденной ошибки метаболизма не получило распространения в патологии того периода, когда автор настоящей книги начал изучать медицину. Сегодня нам известно около сотни наследственных биохимических заболеваний. Распознание
