Сломанный Свет - Нина Море

Внезапно в компании воцарилась тишина. Звонкая, будто после грохота разбитого стекла. Светка, болтавшая о чём-то со своей подружкой, резко замолкла. Макс уставился в проход. Глеб приподнялся на локтях.

Ева вошла.

Словно в фильме: в замедленном кадре, сквозь плотный пар кальяна и неоновые отблески. Она прошла к барной стойке, будто не заметив никого. Но он понимал — она знала, что он здесь.

Серое пальто — идеально скроенное, "оld money", подчеркивало ее тонкую фигуру. Она сняла его, а под ним — короткая чёрная юбка, высокие гольфы, почеркиваюшие полоску кожи в бежевом капроне, тёмно-синий свитер.

Нежность — намеренная. Женственность — вызывающая. Как вызов, как игра на грани.

— Ты глянь… — пробормотала Светка, медленно прищуриваясь. — Она из психушки сбежала? Опять ради тебя, Кир.

И громко, наигранно засмеялась, закидывая голову.

— Или на кастинг в клип, — поддел Глеб, сглатывая, не сводя глаз с Евы. — Но, слушай, огонь.

— Да, красивая, — признал Сашка, приподнимая бровь. — Кир, ты что, реально отказываешься от такого? Если ты не против, я бы попробовал. Её тип — моя тема.

Кирилл сидел молча. Лицо каменное. Под столом — кулаки, крепко сжатые. Он не мог объяснить, что бесит больше: их комментарии или то, что она действительно знала, как выглядеть так, чтобы все смотрели. Но при этом — игнорировала его. Его! Как будто это он теперь — случайный фон.

— Вообще не понимаю, что ты с ней мучаешься, — не унимался Глеб. — У тебя же золотой билет: спас её, теперь она твоя фанатка. Пользуйся моментом, Кирыч. Мне бы такие «проблемы»…

Кирилл отвёл взгляд.

В груди — гул. Непонятный. Он стиснул зубы, будто мог сдержать что-то внутри. Что именно — не знал. Злость? Вина? Беспомощность?

Бармен наклонился к Еве. Что-то сказал — слишком близко, слишком весело. Она засмеялась. И этот смех пронзил его сильнее любых слов.

Лёгкий, хрупкий, как звон стекла. Как будто всё, что он ей говорил — про то, что она должна забыть его, двигаться дальше, — больше не имеет значения.

Она двигалась легко, как будто её не оттолкнули. Как будто он не сказал, что они больше не должны пересекаться. Как будто она не осталась одна в аудитории, с дрожащей открыткой в руке.

«Ты же это всё ради меня, да?» — мысленно бросил он. — «Ты пришла, чтобы доказать, что можешь быть выше? Или чтобы я тебя заметил? Чтобы пожалел?»

Он чувствовал, как внутри нарастает что-то… жгучее. Острое. Опасное.

Она откинулась на спинку барного стула, заправила волосы за ухо и подняла глаза. Скользнула по толпе. Мимо всех.

На нём — взгляд остановился. На секунду. Может, меньше. Но она смотрела. Прямо в него.

Как будто знала, что он весь вечер сидел, чувствуя, что она появится.

Глава 3. Ради меня

— Она что, правда психанула? — Света наклонилась к Кириллу, будто хотела поделиться сокровенным. Голос — липкий, как приторный коктейль в её руке. — Слушай, Кир, ты же взрослый мальчик. Ну, ты же понимаешь, что сделал с ней тот… маньяк. Жирный, больной ублюдок..

Она сказала это почти шёпотом, будто сочувствовала. Но в голосе сквозила мерзкая, почти сладкая злость — та, что прячется за ухоженными ногтями и чужими страничками, пролистанными из зависти. А еще презрение к Еве до чувства злорадства.

Кирилл не сразу повернулся. Но внутри — будто грязный болотный ком шмякнулся о чистую поверхность.

— Прикинь, она уже использованная им, была под ним....

— Заткнись! — взорвался Кир, процедил сквозь зубы. От его тона все за столом замерли.

Света отшатнулась, словно её ударили.

— Я… я просто… Ты же сам говорил, что она тебя преследует, — попыталась оправдаться. — Она сталкерша! Чокнутая!

— Ты ничего не знаешь. Ни о ней. Ни о том, что она пережила. И не смей больше открывать рот, если не умеешь говорить по-человечески, — Кир резко встал, отодвигая стул так, что тот заскрипел по полу.

Он повернулся — и тогда увидел то, чего боялся. Или ждал. Или оба варианта сразу.

Бар. Ева. Слащавый парень в белой футболке, с накачанными руками и «героической» челюстью, который сидел слишком близко. Смотрел на Еву слишком уверенно. Улыбался, словно уже получил согласие.

А Ева…

Спокойна. Как лед. Как стекло. Только пальцы нервно вертят трубочку в стакане, как будто она держится за неё, чтобы не вцепиться в собственное запястье.

Он вздохнул. Почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не имел права. Но и не мог смотреть.

— Кир… — начал Саша, но тут же осёкся, видя, как тот выпрямляется, весь как натянутая струна.

Кирилл уже шёл. Сквозь толпу, как сквозь дым. Сквозь музыку, что билась об уши.

Она заметила его не сразу. Только когда он встал рядом, заслоняя свет, — её взгляд на миг дрогнул. Брови чуть приподнялись.

— Ты кто? — нахмурился мажор, обернувшись к Кириллу, чувствуя, что его выталкивают с территории, как ненужный реквизит.

Кирилл даже не повернулся к нему. Он просто встал между Евой и этим типом — ровно, намеренно, молча. Не грубо, но так, что тот почувствовал: тут тебе не рады.

Парень выругался себе под нос. Ева не повернулась, не сказала ни слова. И всё же — Кирилл ощутил, как напряжение спадает с её плеч. Легко. Едва заметно.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил он, голосом, который звучал ниже, чем обычно. Почти срываясь на шёпот. Но не ласковый. Жесткий.

Он посмотрел не в глаза — на неё. На чёрную юбку, что едва прикрывала бёдра. На гольфы. На то, как её колени дрожат, хотя она сидит абсолютно неподвижно. И это бесило. Потому что он не знал — от холода? От страха? Или от желания, чтобы он смотрел?

— Ева?

— Праздную окончание сессии, — сказала она, поднося бокал к губам, будто хотела сделать вид, что всё в порядке. Что она — как все.

Но в следующее мгновение бокал исчез из её рук.

Кирилл отодвинул его на барную стойку, резко и точно, как будто это была граната с выдернутой чекой.

— Эй! — Ева вздрогнула, испуганно. — Ты чего творишь?

— Тебе нельзя алкоголь, — прошипел он. — Ты же на антидепрессантах, Ева!

— Я закончила курс. — Голос её сорвался. Она произнесла это тише, с болезненной обидой, будто он ударил не словами, а чем-то тяжелым. — Я… не обязана перед тобой отчитываться. Я заслужила этот вечер, понятно?

Он наклонился ближе, так что она почувствовала его дыхание. Голос стал жёстче, но тише:

— Ты празднуешь одна?

— А