Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых - Полина Александровна Раевская

И тогда, тринадцать лет назад, было тоже страшно, хотя, честно говоря, не особо даже этот самый страх и осознавал в тот момент. Забрало упало и все, хана, пишите письма.

Это потом уже, когда казанки от крови отмывал, пришла мысль о том, что будет с мамой и братьями, если тот гондон напишет на него заяву и его закроют, как Диля плакать будет, как с будущим придется попрощаться.

Но как пришла, так и ушла, потому что о сделанном не жалел. А это ссыкло трясущееся о каждом порыве ветра жалел, а Гриша с наслаждением ему при любом удобном и не очень случае напоминал, чтобы не строил из себя невесть кого и держался от Дилечки подальше.

Однажды еще, помнится, ему даже хватило ебанутости оправдаться своим возрастом, мол, молод был, что я мог сделать? Он его тогда чуть не убил, ей-богу. Всей улицей оттаскивали.

Молод, блядь!. Диля тогда еще тоже девчонкой была, причем во всех смыслах, и что бы случилось, не получись у нее вырваться, дать отпор и сбежать? Что?! От такого вероятного развития тех событий Гришу каждый раз холодный пот прошибал, а этот… Ну, не хватает у тебя силенок выйти один на один, хули руки-то складывать? Мог ведь анонимно в деканат написать, в газеты какие-нибудь, в интернете слушок пустить, нанять за бабки шпану какую-нибудь, чтобы они руки марали, в конце концов, папке Дилиному сказать, ведь вхож в семью, а тот бы не хуже его, Кобелева, из того конченного месиво сделал! Но нет же… Еще стоит тут перед ним, рисуется, образованием своим кичится, ебало кирпичом делает, за Дилю втирает….

— А ну пшел отсюда а! — не выдержав, рявкает Кобелев, опасаясь, что, если этот очкушник не исчезнет с глаз долой, то просто напросто размажет его на том месте, где стоит. — Увижу еще раз, что около жены моей шкуру трешь, в бокале с шампанским утоплю, уяснил?

Рымбаев, состроив обиженную до глубины души мину, так и не сумев промолвить ни слова, дает стрекача и, наконец, сваливает, а Гриша, проводив его потемневшим от клокочущей за ребрами злости, замечает, как по подъездной дорожке, откуда-то с противоположной стороны от их домика дефилирует новый кандидат на раздачу фирменных Кобелевских пиздюлей. А они у него что? Правильно, как Рафаэлло, вместо тысячи слов.

— Э! — свистит на всю округу, обращая на себя внимание. — Сюда подошел!

Глава 32. Гриша

Герка оборачивается, смотрит на него пару секунд издалека, прекрасно зная, что его ждет, и бесстрашно, вразвалочку, как на беззаботной прогулке, направляется к нему. Пиздодельный такой, что обосраться. Без шапки, руки в карманах пуховика, всем своим видом дает понять, что ему на все и всех здесь глубоко по букве “ю”.

Гриша наблюдает за ним со своего места, ожидая, пока его величество соизволит к нему подойти, и невольно вспоминает каким этот кудрявый смазливый донельзя засранец был еще лет десять назад, в свои подростковые шестнадцать.

Запредельно выебистым, конечно, этого у них, Кобелевых, не отнять, но не таким попутавшим берега как сейчас. С рождения гордецом, той еще брюзгой и душнилой. Умнее всех в роду, усидчивым в отличие от него, например, или того же Светки, у которых у обоих вечно шило в одном месте покоя не давало, невозмутимее Игорька, у которого при всей его внешней сдержанности нет-нет да проскальзывало чисто Кобелевское “разнесу, блядь, всех!”, маминым любимчиком, что, в принципе, никого не удивляло.

По внешности с нравом и то выделялся, потому что красивыми, миловидными чертами лица, густотой и курчавостью волос пошел именно в ее родню, а если точнее, то в бабку, что была им знакома лишь по рассказам да пожелтевшим фотографиям и тоже отличалась красотой, неуемной гордостью и удивительно скверным характером. Мама говорила, что в деревне на нее другие бабы все порчу с несчастиями насылали, а мужики порог обивали и в речку шли топиться, когда отказ получали. Вот и за Герасимом с лет одиннадцати девки табуном ходили да сверстники, несогласные с таким положением вещей, все возникали. И, если с последним проблема решилась легко и просто, ведь не каждый был готов встретиться с целыми тремя старшими братьями и Геркиной тяжелой рукой, то вот с первым…

Сколько Гриша нотаций всем братьям не читал об осторожности, предохранении и последствиях в виде детей, младшенький все равно каким-то образом умудрился лохануться и заделать себе с Муркой сына, при этом особо того не желая. Ни сына, ни Мурку в качестве жены и матери своего ребенка.

Но залет есть залет и ответ за него держать надо, как ни крути. И Гера держал, не без Гришиного влияния, конечно, и, кажется, обиды на него за принуждение к женитьбе. Все волком смотрел, сквозь зубы разговаривал да вон на Люсе, как оказывается, отыгрывался. Брыкался еще, будто его на черте лысом женили, ей богу, а не на красавице с характером-м-мечтой. А она любит ведь, это невооруженным взглядом видно, всем своим сердцем нараспашку любит, только вот он куда смотрит, хер его, гения, разберешь. Ну, идиот же!

— Але, ты там уснул что ли? — гаркает, не сдержавшись. — Поршнями шевели!

У Геры же в отличие от Малосольного очко перед ним не играет, а вот желание старшего брата лишний раз побесить еще как, и он вместо того, чтобы ускориться, специально шаг замедляет.

Гриша, прикрыв глаза, с шумом выдыхает.

Господи, если ты есть, убереги дурака от участи Каина и не дай удавить этого пиздюка с психу.

А когда открывает, то видит, что младшенький уже подошел и встал напротив, бесстрашно вперив в него показательно равнодушный взгляд. Кобелев-старший встречает его прямо, не поддаваясь на его крючок деланого похуизма и не пряча свое им недовольство. Так и стоят какое-то время, молча играя в гляделки и привычно проверяя друг друга на прочность, пока оба также привычно не понимают, что это бесполезно. Одного же поля ягоды, в конце концов.

— Ну, давай, поясняй, — начинает Гриша, вытаскивая из кармана пачку сигарет и закуривая вторую в надежде хотя бы немного успокоиться.

— Что?

— За поведение свое ебанутое.

Герка саркастически хмыкает и глубже запускает руки в карманы куртки