Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

— Мы не теряем половину, — спокойно возразил я. — Мы сохраняем половину. Почти десять тысяч девушек в год гибнут на Полигоне. Десять тысяч, которые могли бы выйти замуж и родить — каждая по три, по четыре, по пять детей! За двадцать лет — миллион нерожденных арийских детей! Это сорок процентов от всего числа ариев в Империи! Можем ли мы позволить себе такие потери, князь Туровский⁈

В зале повисло тягостное молчание. Туровский смотрел на меня молча, плотно сжав свои тонкие старческие губы, и я не мог понять, что он думает.

— Из этого логичным образом проистекает следующий, — добавил я, не дождавшись его реакции. — Многоженство!

Тонский едва заметно вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Этот вздох не был резким или ироничным — он был усталым, как у человека, который много раз слышал все это и знает, чем заканчиваются такие разговоры.

— Каждый арий мужского пола, — продолжил я, — имеет право иметь до четырех жен, начиная с двадцатилетнего возраста. С учетом изменения правил Игр, это позволит компенсировать половой дисбаланс, который возникает из-за более высоких потерь среди мужчин, и обеспечит каждой женщине возможность стать матерью.

— Ваш род, князь Псковский, поклоняется Единому уже тысячу лет, — мягко напомнил мне старик с серо-зелеными глазами, сидевший по левую руку от Тонского. — Двоеженство, тем более многоженство, в нашей вере — смертный грех. Вы предлагаете отказаться от священной веры предков?

— Я предлагаю не путать духовное и земное, — спокойно ответил я. — Многоженство практиковалось в Империи до пятнадцатого века включительно и не считалось ни ересью, ни грехом. Запрет был введен Императором Святополком по политическим соображениям — чтобы ограничить количество побочных ветвей Апостольных Родов. Никаких богословских оснований у этого запрета не было. Я готов представить ссылки на церковные источники — в Псковском архиве сохранились копии всех соответствующих указов.

Я перевел дух. Главная часть моего выступления была позади, и теперь я мог немного передохнуть, прежде чем приступить к самой опасной части — к рассказу о том, что необходимо изменить уже в ближайшую неделю и на какие жертвы пойти.

— Это, уважаемые члены Совета, основной перечень предлагаемых мной реформ, — подвел я промежуточный итог. — Я готов ответить на ваши вопросы, прежде чем перейду к самой сложной части моего предложения.

Я смотрел на лица членов Совета и пытался прочитать на них что-то, кроме привычной аристократической холодности. Удавалось плохо. Лица оставались надменными масками.

— Что ж, молодой человек, мы внимательно выслушали ваши предложения, — сказал Тонский, откинувшись на спинку стула и разглядывая меня с куда большим интересом, чем в начале встречи. — Мы уже долго живем на свете, и уверяю вас, что все услышанное для нас не внове. В том или ином виде подобные мысли множество раз звучали из уст самых разных людей. Скажу вам больше. Нынешний Император, дай Единый ему многих лет жизни, в молодости тоже был не чужд радикальных взглядов.

Тонский сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Реформаторы и даже революционеры часто предлагают вполне здравые и эффективные политические, социальные и экономические меры, но всегда сталкиваются с одной нерешаемой проблемой — как внедрить эти меры в жизнь! — Тонский говорил мягко, без нажима, и от этой мягкости каждое его слово звучало вдвое весомее. — Как вы справедливо заметили, Империя стоит на пороге гражданской войны, и Апостольные князья, подталкивающие к ней, довольно сильны, пользуются поддержкой в рядах высшего командного состава императорской гвардии. Услышав вашу пламенную речь, они рассмеются вам в лицо. Мало того, вас объявят заговорщиком и смутьяном, передадут в руки Императора, и его брат лично лишит вас головы, чтобы сделать еще один шаг к следующей руне…

Тонский снова сделал паузу и улыбнулся уголком рта. Улыбка получилась почти ласковой — так улыбается дед внуку, объясняя, почему нельзя совать палец в огонь.

— Кроме того, есть проблема более тонкая, и она лежит не в плоскости политики, а в плоскости человеческой природы, — голос Тонского чуть понизился, как будто он переходил от лекции к доверительной беседе. — Допустим, мы согласимся с вами и попробуем ввести поочередное правление двенадцати Родов. Допустим, первый Род, который получит престол на год, мирно передаст его второму. Это в принципе возможно. Но допустим, к шестому или седьмому году цикла на престоле окажется Род, который захочет остаться там навсегда. Что будет тогда? Гражданская война. С теми же группировками, что и сейчас. А если этот Род удержит власть силой, то получит над собой ваш Имперский Совет в качестве надсмотрщика — и вот вам две причины для войны вместо одной.

— Существуют механизмы… — начал я, но Тонский поднял ладонь, и я замолчал.

— Механизмы существуют, — кивнул он. — Они описаны в трех или четырех манифестах, написанных некоторыми членами этого Совета, и хранятся в моем личном архиве. Я могу показать их вам, если будет угодно. Они подробны, изящны и логичны. Но эти механизмы не сработают, потому что не учитывают одного простого факта: люди, которые приходят к власти, отличаются от людей, которые мечтают о власти. Мечтатели готовы ею делиться. Властители — нет.

Старик смотрел на меня прямо, едва заметно улыбаясь, и его ярко-зеленые глаза горели ровным, холодным светом — словно болотные огни в осеннем лесу.

— Что касается парламента, — продолжил он, — то это особый случай. Первые годы парламент будет работать и служить политическим мостом между ариями и безрунями, но постепенно все изменится. Третий или четвертый состав, проводя народную волю, попытается ограничить влсть ариев. И первое, что они сделают, — это попытаются легализовать огнестрельное оружие за пределами армии. Уже пару десятков лет, когда оружие станет более совершенным и количество безруней, владеющих им — огромным, нас будут отстреливать в наших же дворцах, как куропаток. Это происходило многократно — и в Англии, и во Франции, и в Германии. У них тоже когда-то были арии. Где они сейчас?

Я молчал. Возразить мне было нечего — отчасти потому, что Тонский говорил правду, отчасти потому, что любое мое возражение прозвучало бы наивно и неубедительно. Я и не ставил себе задачу продавить все пункты любой ценой — цель была совершенно иной.

— Что касается ваших соображений о девушках и многоженстве, — продолжил он мягче, — это уже не политика, а биология, и здесь вы во многом правы. Эти меры можно было бы провести даже сейчас,