Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Потому что Светозарные всегда выставляются в Айурэ, как зло. И они зло, когда стали теми, кем стали. Но ты права, в эпоху противостояния с Птицами, они ещё не ушли в глубину, не сошли с ума от желания забрать Птицееда. Перед нами их выбор, их шаг в пропасть. Ради победы и свободы, которую они хотели обрести, даже такой вот ценой, — я остановился, глядя в светло-зелёные глаза мужчины без нижней челюсти и трахеи, с руками-клинками и воротником ящерицы. Множество роговых наростов рвали его кожу, вылезая на поверхность. — Но Когтеточка в наших легендах — всегда герой. Всегда, Ида. А здесь… Он главный, старший, лидер. Тот, кто повёл за собой остальных, научил колдовству. Без его одобрения никто бы не стал делать такое. Нельзя же просто отвернуться и не заметить подобное.

Она смотрела на меня с интересом, едва ли дыша, словно не ожидала услышать такое.

— Ты видишь, — в голосе Иды я почувствовал радость и… благодарность. Почти облегчение, словно она думала, что я решу прогнать её за какой-то ужасный, чудовищный проступок, которого она не совершала. — Один из немногих в Айурэ — видишь. Значит, я не ошиблась, ты можешь понимать суть вещей. Я при тебе спорила с матерью. Она романтизирует Когтеточку, я же считаю его человеком, допустившим множество чудовищных ошибок. Вот, одна из них перед нами, но, к сожалению, не единственная. И я рада, что хотя бы ты не станешь смеяться надо мной за то, что я так говорю о хозяине Птицееда.

— Не стоит человека превращать в бога. В любом из нас слишком много тьмы, чтобы забывать о ней в других. Даже в столь удачливых, храбрых, великих и совершенно сумасшедших, как Когтеточка. Предпочитаю видеть в своём предке не только то, о чём принято говорить в приличном обществе. Но, полагаю, все из нас могут очень сильно ошибаться насчёт него. Настоящую истину мы вряд ли когда-нибудь узнаем.

Ида опустила плечи:

— В оправдание тех, кто делал это, хочу сказать, что многое здесь работа Ила. Ил — основной художник в картине создания существ и уродования людей. Светозарные были всего лишь кистями, которыми он управлял. До поры до времени, конечно же. Затем они сами стали расписывать холсты. Осенний Костёр со своими моллюсками, Отец Табунов с жеребятами, Дева Леса с чёрными желудями и все остальные — тоже. Кто-то создал седьмых дочерей, кто-то придумал муравьиного льва. Хорошо, что подобные эксперименты теперь запрещены. Я очень надеюсь, что запрещены.

Мы шли и шли мимо людей и нелюдей. Уродов, монстров, чудовищ и частей тел чудовищ. Мёртвых, полуживых, дремлющих, желающих проснуться. По старым следам колдовства, искажений, боли, застывшей насмешки над людьми. По мясной лавке. Прозекторской. Анатомическому музею. Вивисекторской.

Кладбищу.

— Столько людей, — сказал я. — Дери меня совы, столько людей…

— Ты читал Айрис Айдерманн? «В шаге от заката»?

— Да.

— Тогда должен помнить, что многие из тех, кого мы видим, добровольцы. Они сами согласились помочь колдунам, отдать себя ради цели, которую считали более важной, чем жизнь.

— Я помню. Потому-то их и назвали потом храбрыми. Для этого, — я кивнул на ближайшую колбу. — Требуется колоссальная смелость.

— А ещё желание победы. Люди готовы были пойти на то, чтобы задержать Птиц своими изменёнными телами, пока сооружаются Небеса и растут солнцесветы.

— Воистину, мы никогда не знаем, к чему приведут наши жертвы.

Ида, слыша мои слова, согласно и немного печально кивнула:

— Я считаю точно также. Но в какой-то мере им повезло — умереть и не увидеть, к чему всё пришло. Возможно, они даже умерли счастливыми.

— Осознавая свою полезность общему делу и вклад в победу? Возможно… Смотри. Килли.

Она ждала нас впереди, за последними колбами с мутной жидкостью, в кругу, на пьедестале стальной платформы, потускневшей, покрытой ржавчиной. Прикованная к высокому столбу из неизвестного мне материала (но столь прочного, что он выдержал физическую мощь этого создания). Я вздрогнул — слишком уж её доспех был похож на доспех Первой Няньки. Но, конечно же, это была не она. Репродуктор вырван, металл на груди проломлен, в дыре спал мрак.

— А вот здесь я не скажу, что всё случилось добровольно. Больше похоже на пытку. — Ида задумчиво обошла её по кругу.

— Или казнь, — поддержал я, изучая цепи, удивительно тонкие, чтобы пленить столь сильное существо. — Как это вообще возможно, пленить кого-то из их братии, а потом удержать? Не уговорили же они её «посидеть немного прикованной»!

— Возможно, раньше колдуны были способны справляться с ними?

Её вопрос оживил мои воспоминания:

— В точку. Фрок мне рассказывала, что Осенний Костёр умела порабощать килли.

Ида поёжилась:

— Жуткая, чудовищная, проклятая сила Кобальта. Не желала бы я уметь подобное. Но чего они хотели от неё?

— Та же Айрис Айдерманн, — я не стал подходить к пустому доспеху. — В её «Детях Шельфа» или в «Колоссах и букашках», уже не помню, надо спросить у Элфи, строится множество теорий о том, как выглядят килли. Кто они? Зачем помогали людям и встали на сторону Рут против своего создателя — Сытого Птаха? Возможно, Светозарных, хотя их нельзя так называть тогда, интересовал облик килли? Их сила? Знания? Быть может, перед нами первая убитая людьми килли? Убитая ради того, чтобы заглянуть под её доспех?

Уголки губ Иды скорбно опустились:

— Бездарная потеря времени, сил, жизни. Они ничего не узнали, получив лишь пустоту внутри стальной оболочки. Будь здесь цветы, я бы принесла их к этому памятнику. Прося прощения за то, что сделали мои коллеги — колдуны. Это было ошибкой.

Она резко отвернулась, вглядываясь во мрак между двух колонн, где высился шкаф.

— Запах…

Я не сразу понял, о чём она. Подошёл на несколько шагов, и лишь тогда почувствовал очень слабый аромат смерти.

— Хм… — сказал я, вытаскивая из ножен Вампира. — Сюда кто-то пришёл недавно и здесь же и остался. Никто не гниёт пять веков.

— Очень на это надеюсь. Лорд Кладбищ, говорят, гнил всегда…

Откуда-то из-за угла лился тусклый бордовый свет, с каждым шагом становившийся ярче.

На стене