Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев

С детства настроенный патриотически, Арсеньев не мог об этом не задумываться.

И еще — его заражала страстность, с какой Пржевальский рассказывал о своем уединении в уссурийской тайге, где «величие лесов не нарушается присутствием человека». Как потом оказалось, этого уединения Арсеньев жаждал больше всего. Не раз впоследствии ходил он теми же тропами, что и Пржевальский, сидел на тех же утесах у того же океана, и его охватывал тот же не сравнимый ни с чем восторг перед «картиной дикой, девственной природы»!

Такое уединение, при всем интересе к природе и желании Арсеньева посвятить себя науке, конечно же, обещало ему и главное — свободу от гнета постылых обстоятельств, от социальной и бюрократической рутины, обещало духовную независимость, о чем он мог только мечтать, пребывая в захолустном польском гарнизоне.

Книга Пржевальского с начала семидесятых годов ничуть не утратила «агитационности» и для Арсеньева оказалась своего рода знамением: ее написал человек схожей военной судьбы, совершивший свое первое путешествие; написал в том возрасте, в каком Арсеньев покинул Ломжу. Пржевальский, отправившийся в Уссурийский край, надеясь, по его словам, сочетать службу с «личными занятиями, имевшими предметом посильное изучение природы», как бы подсказывал Арсеньеву реальную жизненную перспективу на ближайшие годы.

С тех пор как Пржевальский путешествовал в Уссурийском крае, минуло тридцать лет. Его труд успел встать в ряд классических описаний этого края, интерес к которому все возрастал и возрастал.

А в 1891 — 1893 годах в тех же местах побывал Д. И. Шрейдер, выпустивший в конце 1897 года в Петербурге свои записки под названием: «Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае)». Эти записки Арсеньев тоже хорошо знал и любил.

У Шрейдера почти отсутствовали героический пафос и та глубокая самостоятельная мысль, что отличали Пржевальского; книга Шрейдера была отчасти компилятивна, но она в подробностях освещала житейскую, «практическую» сторону существования далекой восточной окраины. Шрейдер интересовался бытом разноплеменного населения края, обычаями и психологией старожилов и людей, приезжающих сюда вновь, прослеживал историю культурного освоения края со времен Невельского.

Из этой книги Арсеньев мог узнать о той особой роли, какую играла здесь армия, о тех не совсем обычных порядках, какими отличалась здесь военная служба. «Вся наша культурная миссия на далеком Востоке, — писал Шрейдер, — долгие годы лежала исключительно на все выносящих солдатских плечах. Уссурийский край в теперешнем виде создан исключительно солдатом. Он был истинным и бескорыстным пионером этого края; кроме своих прямых военных обязанностей он нес на своих плечах еще такую массу всяких других, под которыми согнулся бы всякий, кроме него». Солдаты строили дома, обрабатывали землю, занимались ремеслами, столярничали, плотничали, были кузнецами и. сапожниками. Именно русский солдат, — писал Шрейдер, — «расчистил дорогу сюда тем тысячам переселенцев, которые в настоящее время ежегодно идут сюда из России. Он подготовил этот край — дикий, безлюдный, пустынный — к той культуре, которою многие из нас кичатся теперь. Да и теперь еще его культурная миссия далеко не кончена здесь».

И цели, и сама атмосфера армейской службы в Уссурийском крае были явно иными, чем в Ломже. «Культурная миссия» налагала на солдат и на все военное сословие «штатские» обязанности, едва ли предусмотренные уставами, позволяла находить всяческие «отдушины» в тяжелой и все-таки менее скованной жизни, чем, скажем, в гарнизонах коренной России. Таковы уж были дальневосточные армейские порядки.

В остальном же обстановка здесь — особенно на новичков, не освоившихся еще с местными условиями, — действовала удручающе, тем паче на первых порах.

Прежде всего сказывалось неминуемое давление окраины, отдаленность от родного очага, от привычных привилегий Европы. Обращая внимание на то, как велик процент самоубийств, ища этому причины, Шрейдер писал, что жизнь на окраине складывается для колониста совсем не так, как на оставленной им родине. Человек, привыкший жить в Европейской России, попадает в совершенно иную обстановку, дышит другим воздухом, видит другое небо и солнце, живет с другими людьми. «Здесь (особенно — в уединенных постах и урочищах) встречает его дикая природа побережья Великого океана, тяжелые условия жизни, лишение многих элементарных удобств, без которых немыслимо человеческое существование. Ему приходится жить здесь бок о бок с дремучей тайгой, вдали от людей, в полном подчас одиночестве, или — еще хуже — в обществе немногих людей, объединяемых лишь общностью места, — людей недоразвитых, полукультурных, чуждых понятия о долге, — людей, обладающих лишь грубыми инстинктами да беспредельной жаждой наживы».

Записки Шрейдера о многом предупреждали Арсеньева.

Кстати, и о том, что условия окраинной жизни вовсе не способствуют «созерцательному отношению к окружающей действительности или же развитию душевного покоя и равновесия». Даже если скрыться от тоски и опостылевшего однообразия в тайгу, то и там, где все, что лишало сна и покоя, меркнет перед обаянием первобытной красоты, — и там можно встретить «картины и впечатления, которые не всегда по плечу слабым нервам европейского жителя».

Шрейдер не думал своими записками запугивать читателей. Напротив, он был патриотом Уссурийского края, настоятельно говорил о том, как необходимы краю новые и новые силы. Но факты и рассказы, какие ему довелось услышать, он излагал без всякой утайки, и Арсеньев не мог этого не оценить.

Поведал Шрейдер и о первых робких шагах Общества изучения Амурского края. Это Общество было основано кружком интеллигентов, обладавших необычайной энергией, хотя имевших в своем распоряжении ничтожные средства. Однако, несмотря на невзгоды, оно постоянно пополняло свою библиотеку, расширяло свой музей и даже сумело собрать тридцать тысяч рублей пожертвований и в двухлетний срок построить великолепное по тем временам здание краеведческого музея — того самого, что носит сейчас имя Арсеньева...

Знал ли Арсеньев, двадцатисемилетний поручик, натуралист-любитель, какие испытания обещает ему Дальний Восток?

Да, можно сказать, что знал.

Он много прочел, многое взвесил, его решение было выношенным. Он добился служебного перевода не с первой попытки, ему помог в этом интересовавшийся его занятиями генерал С. И. Федоров, начальник штаба 4-й дивизии, в которую входил Олонецкий полк.

Знал ли Арсеньев, что уезжает на Дальний Восток навсегда?

Сказать с уверенностью: «Да!» — не упростит ли такой ответ истинного положения вещей?

На Дальний Восток уезжали по-разному; часто из соображений карьеры или корысти. Долгие годы спустя, знакомя М. Пришвина с биографией Арсеньева, А. Н. Свирин рассказывал, что «императорское правительство завлекало чиновников на службу в Амурско-Уссурийский край сильно повышенным жалованием и