Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
— У меня даже слов здесь не найдется.
— Да, чудовищно. Она не буянила, пела что-то, с отцом разговаривала, словно он в избе с нами сидит, а не на фронте. Папа наш красавчик был, в тридцать девять лет погиб. Официальное сообщение — пропал без вести, но думаю, он был убит. Как только война началась, он ушел добровольцем в Пряжинский истребительный батальон, больше я его не видела. Весной сорок второго мы лежали уже в избе без сил, фактически умирали. Пили березовый сок, из-под снега выкапывали остатки мороженой капусты и варили ее. Ходили по соседним деревням хоть какую-то еду просить у людей Христа ради. Сестры уйдут, я сижу и жду. Они приходят, плачут — никто им ничего не дал. У мамы была швейная машинка, она ее поменяла на мешок якобы муки, а после оказалось, это «сметки» с песком вместе. Жернова мелют, часть муки падает и с песком мешается. Мама замесила тесто и поняла, что обманули, ей плохо сделалось. После тюрьмы она нами почти не занималась, и ее через какое-то время забрали в психиатрическую больницу — она была не в себе.
— Что с вами было дальше?
— В 1942-м нас на барже доставили в финский концлагерь в Петрозаводске. Через год привезли маму, но ее состояние ухудшилось, вскоре снова забрали в больницу. Сначала мы жили в бараке в кладовке без окна. Затем нам выделили кухню, мы там грелись и лепешки маленькие пекли. Выдавали муку, мерили деревянной ложкой: одна порция полагалась на человека в день, семь ложек на неделю. Двенадцатилетняя сестра моя, Антонина, ходила работать в мастерскую, сувениры делала для финских солдат. Ей давали ложку подсолнечного масла, хоть лепешки пожарить, так сытнее. Иногда кидали сыр, гнилой внутри, я после много лет не могла сыр видеть. Колбаса полагалась, она отвратительно пахла, испорченная, — но для нас это был праздник. Старшую сестру, четырнадцатилетнюю Марию, как и остальных русских подростков, финны принудительно заставляли работать — строить дороги, на лесозаготовках. Условия труда были ужасные, питание — еще хуже.
— Какой момент в концлагере стал самым страшным для вас?
— Я чуть не погибла. Подходить к ограде из колючей проволоки запрещалось под угрозой расстрела, но дети ночью бегали добыть чуть-чуть еды. На нижний ряд проволоки вставали одной ногой, верхний приподнимали и пролезали. Резало кожу, в шрамах ходили, у одной девочки вся коса осталась на проволоке, вместе с куском скальпа. Я узнала про гороховое поле, финны любили суп, для них выращивали. Пробрались туда, собрали. Стали обратно лезть под проволоку, охранник открыл огонь с вышки. Попал мне в правое бедро, вырвало кусок мяса с кожей, но повезло — не проникающее ранение, по касательной. Крови вытекло много, болело долго. Я помню, как страшно мне было. Вернулась в барак, нашла старшую сестру Марию, легла рядом с ней и чувствую: сердце прямо выскакивает из груди. Если финны ловили детей за таким «воровством», наказывали всю группу — лишение пайка (а это смерть), двадцать пять ударов плетью либо карцер.
— Вы видели, как убивали людей?
— Да. На моих глазах финны застрелили мальчика лет двенадцати. Финские войска уже отступали из Петрозаводска, мы побежали на склады в поисках еды, но не нашли ее. Стали возвращаться, тут появились финны, открыли огонь из автоматов. Ребенка убили на наших глазах. Видела я, как женщину избили плеткой так, что она встать не могла, потом умерла — финны специально плети в соленой воде вымачивали. Всего в Карелии было двадцать пять тысяч русских заключенных. Комиссия по расследованию военных преступлений проводила эксгумацию тел на кладбище в Песках, не меньше девяти тысяч погибших оказалось. То есть треть всех узников за три года. Большинство умерли зимой 1941–1942-го. А финны признают только четыре тысячи жертв. Я могла еще в Заонежье, в избе, куда нас переселили, от голода загнуться — мы все до единого должны были там умереть. В лагере номер пять тиф свирепствовал, туда заключили восемь тысяч человек, половина за зиму погибла.
— Вы позже рассказывали об этом финнам?
— Да. Я общалась с человеком, бывшим комендантом двух лагерей в Петрозаводске, — Юханом Норте. Он приезжал сюда, исследовал наши архивы. После войны его судили, но наказали слабо. Обвинили, что он украл килограмм сахара из пайка узников. Мы в лагере сахара никогда не видели. Я спросила: как вы могли, будучи комендантом, велеть, чтобы дети пятилетние весной, босиком по талому снегу, ходили под конвоем на берег реки и сдирали кору (финнам требовалось сырье для дубления кож)? Он ответил: я выполнял приказ главнокомандующего. Вытирался платочком, плакал, объяснял, как ему нас жалко.
— Извините за вопрос, но… вам не хотелось взять в руки сковородку?
— Нет. Он старик был уже, девяносто лет, какой смысл его бить?
— Финская охрана насиловала женщин?
— Да, это было нормой. Они приходили и брали, кого хотели. Были случаи рождения детей в концлагере даже среди пятнадцатилетних девочек. Я знала Кузичеву Юлию, ее мать финн изнасиловал. Добровольно тоже вступали в связь, из-за голода. Главным способом убийства в концлагере являлся голод. Разве можно прожить на ложке муки в день? Дети ходили к финским полевым кухням, клянчили еду. Если повар добрее, отскребет пригорелую кашу со дна, свалит в горсть. А бывало, пинка под зад даст ребенку, отгонит.
— Как вы с сестрами выжили в этом кошмаре?
— Ох, я сама удивляюсь. Нам рано пришлось повзрослеть: мы понимали, что выживем, только если будем держаться вместе. Четырнадцатилетнюю Марию гоняли дороги строить, двенадцатилетняя Тося была у нас за главную, Элечка мамой ее называла. Также в лагере люди делились едой, иначе бы нам не спастись. Конюх принес мерзлой картошки, соседи подкармливали.
— Вы помните, как пришла Красная армия?
— Мы так радовались. И очень ждали папу. Сначала ходили на пристань, куда прибывали катера. Позже в городе стояли, смотрели на запыленные колонны солдат, отца
