Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи - Владлен Семенович Измозик
Пример криптографии. XVfll век
Но трудность была не только в дешифровке. Дипломаты свои письма обычно пересылали в конвертах, которые прошивались ниткой и опечатывались. Письмо могло содержаться и в двойном конверте, также прошитом и опечатанном. О трудностях перлюстрации можно судить по письму петербургского почт-директора Ф. Аша А.П. Бестужеву-Рюмину, подробно излагавшего процесс перлюстрации трёх пакетов, посланных прусским посланником бароном Мардефельдом в Берлин, секретарём посольства Варендорфом в Кёнигсберг и сотрудником посольства Латдорфом к брату в Ангальтен-бург. Руководитель перлюстрации докладывал: «…Последние два письма без трудности распечатать было можно, чего ради и копии с них при сем прилагаются. Так же де куверт в придворный почтовый амт в Берлин легко было распечатать, однако ж два в оном письме, то есть к королю и в кабинет, такого состояния были, что, хотя всякое… старание прилагалось, однако ж… отворить невозможно было…: куверты не токмо по углам, но и везде клеем заклеены, и тем клеем обвязанная под кувертом крестом на письмах нитка таким образом утверждена была, что оный клей от пара кипятка, над чем письма я несколько часов держал, никак распуститься и отстать не мог. Да и тот клей, который под печатями находился (кои я хотя искусно снял), однако ж не распустился. Следовательно же, я к превеликому моему соболезнованию никакой возможности не нашёл оных писем распечатать без совершенного разодрания кувертов». Кроме умения вскрыть конверты, не повредив их, требовалось после снятия копий придать им первоначальный вид: заклеить, прошить ниткой и опечатать такими же печатями, чтобы не навлечь подозрения адресата. Поскольку дипломаты пользовались множеством печатей (личных и государственных), то нужен был мастер по изготовлению поддельных печатей. В эти годы им был некий Купи. От него требовали высокого профессионализма. Например, в марте 1744 года А.П. Бестужев-Рюмин в связи с получением от Ф. Аша образца, изготовленной Купи печати австрийского посла в России барона Нейгауза, указывал: «Рекомендуя… резчику Купи оные печати вырезывать с лучшим прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».
Между тем Шетарди, видимо, был настолько уверен в своём положении и невозможности прочитать шифр, что ничего подозрительного не замечал. В донесениях своих в Париж он, раздосадованный отсутствием каких-либо успехов своей миссии, начал всё чаще критически отзываться о Елизавете Петровне, её привычках и образе жизни. В одном из них он писал: «…любовь [к] самыя безделицы, услаждение туалета четырежды или пятью на день, повторённое и увеселение в своих внутренних покоях всяким сбродом… все ея упражнение сочиняют (составляют. — В. И.)». Накопив подобный «компромат», А.П. Бестужев-Рюмин в начале июня 1744 года представил императрице доклад о поведении маркиза, сопроводив его подробными выписками из перехваченных донесений. Расчёт оказался точным. Оскорбленная Елизавета тут же подписала уже подготовленный указ главе Тайной канцелярии А.И. Ушакову: «…повелеваем вам к французскому бригадиру маркизу Шетардию немедленно поехать и ему имянем нашим объявить, чтобы он из нашей столицы… в сутки выехал». Алексей Петрович ликовал. В письме М.И. Воронцову он так описывал поведение Шетарди в момент предъявления ему обвинения и указа императрицы: «По всему видно, что он никогда не чаял, дабы столько противу его доказательств было собрано, а когда он оныя услышал, то ещё больше присмирел, а оригиналы, когда показаны, то своею рукою закрыл и отвернулся, глядеть не хотел». Победа А.П. Бестужева-Рюмина была полной. Но было бы нечестным умолчать об одной немаловажной детали. Историк В.А. Бильбасов, в конце XIX века сравнивший перлюстрированные копии донесений Шетарди, которые поднёс Алексей Петрович Елизавете Петровне, с подлинниками этих же писем в Парижском государственном архиве, утверждал, что «в дешифрованных депешах выбрасывались сведения, не подходившие для очернения Шетарди, а сам перевод депеш не всегда верен». Как тут не вспомнить о «хвосте, который вертит собакой».
При «просвещённой государыне» Екатерине II практика перлюстрации успешно продолжалась и развивалась. Дневник её личного секретаря А.В. Храповицкого полон заметок о чтении императрицей перлюстрированных писем. Кроме переписки иностранных дипломатов Екатерина II внимательно следила за корреспонденцией фрондирующих аристократов и, конечно, своего нелюбимого сына Павла Петровича. Например, 27 февраля 1787 года Храповицкий отмечал, что были «показаваны» письмо Цесаревича к графу Чернышёву.
Нередко чтение перлюстрации сопровождалось замечаниями императрицы 31 августа 1788 года государыня «отдали письмо с замечанием, что пребывающий здесь датский министр… врёт много по делам финансовым и тем внушить может Двору своему ложное мнение». В другой раз просмотр донесения того же датского посла встревожил Екатерину II. Оказалось, что дипломат знает о её инструкциях графу Мусину-Пушкину, русскому послу в Швеции. Подозрение пало «на комнатных лакеев». Весьма эмоционально реагировала императрица, если обнаруживала в перлюстрации высказывания, недоброжелательные к ней лично или к управляемой ею стране. Прочитав в донесении австрийского посла в России принца де Линя, посетившего Яссы во время русско-турецкой войны, что русские армии «многочисленны только больными и ранеными», Екатерина II оценила это как злобу «к нам принца». В январе 1789 года она сделала собственноручную надпись на перлюстрированном донесении французского посла: «Никогда ещё не попадались депеши, кои более доказывают злостное расположение Франции противу России». Всего же к концу XVIII в. российские чиновники «чёрных кабинетов» перлюстрировали переписку иностранных дипломатов 30 государств.
С именем Екатерины II связано и учреждение постоянной службы перлюстрации в Российской империи. Этой датой можно считать 1779 год, когда императрица повелела доставлять ей с Санкт-Петербургского почтамта секретно вскрытую корреспонденцию. Постепенно всё более расширялся круг лиц, чья переписка попадала под наблюдение. Этому способствовали и события в Европе. В 1789–1794 годах общее внимание было приковано к революции во Франции. Свержение монархии, арест и казнь королевской четы, кровавый террор под аккомпанемент непрерывно работавшей гильотины, разорение католических храмов, бегство тысяч дворян за границу вызывали ужас, страх и ненависть у всех монархически настроенных и консервативных людей. В России это усиливалось памятью о «пугачёвщине» и боязнью её повторения. Поэтому под подозрение попадало всё, казавшееся необычным и таинственным. Таким, в частности, оказалось дело московских масонов. На протяжении нескольких лет,
