Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин
Главный предмет зависти Яго – любовь Отелло и Дездемоны. Ее он и старается разрушить. Каким образом? Убеждая Отелло во всесилии пошлости. Логика, которую он предлагает мавру, такова: девушки любят красивых обходительных молодых людей из своего круга, Отелло всеми этими характеристиками не обладает, значит, Дездемона будет любить не его, а Кассио.
И мавр с этой пошлой логикой соглашается. А в ней-то и заключен дьявол. В принятии этой пошлой логики и выражается безумие и трагедия Отелло.
Шекспир и Достоевский
Значение крупного писателя еще и в том, что он помогает нам понять своих предшественников. Достоевский прямо упоминает Отелло в романе «Братья Карамазовы» в авторском рассуждении о ревности (3.8.III), отталкиваясь от пушкинского «Отелло не ревнив, он доверчив». Но коллизия, аналогичная коллизии Отелло и Яго, содержится в разговоре Ивана Карамазова с чертом.
Повторю, Яго нащупывает уязвимое место Отелло – его неверие в длительность своего любовного счастья. Навязывая Отелло пошлую логику, он провоцирует его безумие. Причем самим Яго движут вовсе не те пошлые мотивы, которые он хочет внедрить в головы окружающих. Им движет зависть к человеческому счастью. Поэтому он вовсе не мелкий бес, а принявший его обличье Сатана.
Подобным образом устроены и взаимоотношения Ивана Карамазова и черта, причем важное место в них занимает мотив пошлости.
В разговоре с Иваном черт вспоминает о написанной Карамазовым «Легенде о Великом Инквизиторе». В обращенной к Христу речи Великий Инквизитор отрицает наличие у человека высоких мотивов, что совпадает с нашим определением пошлости: «Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается… ты судил о людях слишком высоко человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал!.. Он слаб и подл».
То есть призрак пошлости уже присутствует в сознании Ивана. В эту точку и бьет черт: «Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня – Это он говорит, он, а он это знает: "Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь – вот что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой мстительный… тебе хочется, чтоб они тебя похвалили"».
Иван сознает, что черт использует его слабые места: «Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых всё, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как падаль, – ты мне же подносишь как какую-то новость!»
Сознает Иван также, что эти слабые точки – это пошлые мотивы, а ля Великий Инквизитор: «– Только всё скверные мои мысли берешь, а главное – глупые. Ты глуп и пошл».
О том, что бьет в слабые места Ивана, говорит и сам черт: «Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить».
Это совпадает с тем, что я говорил об Отелло: подсознательно он хотел поверить в неверность Дездемоны.
Как и в случае Отелло, черт появляется на пороге безумия Ивана: Иван «сидел на диване и чувствовал головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более».
«Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак», – обращается он к черту.
(Напомню, что Отелло падает в обморок, не в силах вынести своих сомнений).
Иван считает, что черт пошл и мелок: «Он просто черт, дрянной, мелкий черт».
Причем, как и Яго, пошлый взгляд черт излагает и на любовь, рассказывая о красотке, которая не могла отказать первому встречному, поскольку «это доставляет ему такое удовольствие, а мне так мало труда!»
Однако сам же черт дает понять Ивану – за пошлыми разговорами как раз и скрывается Сатана: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?»
Возвращаясь к началу нашего разговора, подчеркну: как и Отелло у Шекспира, Иван вовсе не простак, а один из наиболее интеллектуальных персонажей романа. Что, возможно, и делает его, как и Отелло, более уязвимым для дьявольских козней.
Итак, в романе Достоевского отозвался основной мотив шекспировского «Отелло». Разговор Ивана Карамазова с чертом раскрывает характер отношений Отелло и Яго. Подобный диалог с великим предшественником – один из основных источников развития человеческой культуры. Поэтому и надо возвращаться к классикам.
Переводы избранных сонетов У. Шекспира
с нападками на коллег в комментариях
В основном, анализируются переводы Модеста Чайковского (1850–1916), Самуила Маршака (1887–1964), Александра Финкеля (1899–1968) и Игоря Фрадкина (1929), которые считаются одними из самых авторитетных переводчиков сонетов Шекспира. Переводы Чайковского, Маршака и Финкеля приведены в интернете по адресу https://engshop.ru /sonety-shekspir-na_anglieskom. Фрадкин цитируется по Уильям Шекспир. Сонеты в переводах Игоря Фрадкина, СПб.: Деан, 2003. Ссылки на упоминаемые переводы других переводчиков – в самих комментариях.
Сонет 2
Твой лоб возьмут в осаду сорок зим,
траншеи вырыв средь его полян —
на смену юным цветникам твоим
придет дрожащий на ветру бурьян.
И, если спросят, где твоя краса,
сокровище твоих цветущих лет,
не говори «она ушла в глаза» —
позором будет жалкий твой ответ.
Нет, лучший есть доход от красоты:
– Твой сын прекрасен, радуйся отец!
Судебный иск им закрываешь ты,
с долгами расплатившись наконец.
Под старость ты помолодеешь вновь:
согреет кровь тебе родная кровь.
Один А.Финкель сохраняет характерную для Шекспира «военную» метафору: на лбу твоем траншей пророют ряд.
У М.Чайковского траншеи исчезают, осаждающие зачем-то действуют, изрыв красу твоей роскошной нивы.
С. Маршак заменяет яркую метафору на банальное когда твое чело избороздят глубокими следами сорок зим.
У И.Фрадкина: на теле – поле брани – рвов нароют. Шекспир так глубоко не заглядывал.
Tottered weed – шатающийся бурьян – Маршак, Финкель и Фрадкин выбрасывают совсем, а Модест Чайковский заменяет на крапиву, неуклюже ввернув про лицо:
блеск его, теперь неотразим,
Представится тогда мрачней крапивы.
Чайковский, Маршак и Финкель не решаются вставить
