Гамлет. Хоббит или Туда и назад - Джон Рональд Руэл Толкин
Незыблемые сокрушает скалы.
Скалы? Зачем осада сокрушает скалы? Почему rock – это обязательно скала? Так будет «поэтичней»? Между тем, rock – это еще и большой камень, из которых сложены стены.
– Да что вы пристали со своими вопросами! Это поэзия, давайте лучше про розочки-цветочки.
Третья строфа. Здесь время убирает свое же украшение в сундук.
– Куда-куда? Вы что, с ума сошли – какой-то сундук в поэтическом стихотворении. Нас не поймут-с!
Вот Маршак и недоумевает: Где, какое для красоты убежище найти?
Какое-какое… Шекспир же ясным языком говорит: сундук!
Далее грубиян Шекспир совсем распоясывается: чья сильная рука ухватит быструю ногу? – очевидно, времени.
Нога в поэтическом стихотворении? Ну, еще нога девы томной туда-сюда, но нога какого-то там времени? А вдруг она грязная? То-то. Шекспиру указано и показано, как надо переводить:
Как, маятник остановив рукою,
Цвет времени от времени спасти?
Учился бы, студент Шекспир, пока Маршак был жив!
P.S. А ведь от этого сонета, адекватно прочитанного, произошли одни из прекраснейших строк Бориса Пастернака.
Эти:
Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?
И вот эти:
Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.
Что было бы, если б Пастернак судил об этом сонете Шекспира по переводу Маршака?
Сонет 66
Я жить устал. Смерть, подари покой.
Я видеть не хочу обманутую веру,
талант, увенчанный с рожденья нищетой,
ум, отданный на суд посредственности серой,
то, как в почете полное ничтожество живет,
а красоту замалчивают глухо,
и знать поэту затыкает рот,
и делают из девственницы шлюху,
как достается лучшее ослу,
а простоватостью простую правду обзывают,
как пленное добро прислуживает злу,
и как калечит силу власть хромая.
Я бы ушел, мне жизнь такая не нужна,
но здесь моя любовь останется одна.
Наиболее известны переводы этого сонета, сделанные С. Маршаком и Б. Пастернаком. Оба переводчика снижают социальную остроту шекспировского текста.
Они убирают прямые указания на власть: вместо and art made tongue-tied by authority (и власть искусству затыкает рот) у обоих переводчиков безадресное – у Пастернака и вспоминать, что мысли заткнут рот, у Маршака – и вдохновения зажатый рот.
А вместо and captive good attending captain ill (пленное добро прислуживает начальственному злу) опять же безадресное— у Пастернака и доброта прислуживает злу, у Маршака – и праведность на службе у порока.
Из откровенного шекспировского and maiden virtue rudely strumpeted (и девичью честь (то есть девственницу) безжалостно делают проституткой) переводчики также убирают указание на социальное явление. У Маршака остается опять общее и девственность, поруганную грубо, у Пастернака – и вовсе расплывчатое и честь девичья катится ко дну.
Можно было бы объяснить это оглядкой на советскую цензуру. Однако речь-то идет о королевском режиме, которому, согласно марксистской теории, положено давить все живое и угнетать социальные низы. По-видимому, острота и «грубость» Шекспира оказались неподъемными и для Маршака, и для Пастернака.
P.S. Мысль, что песня Высоцкого «Я не люблю» – это вариация на тему 66-го сонета Шекспира, пришла в голову не мне первому, но постараюсь показать это сопоставлением двух текстов. (Смотри также комментарий о Высоцком к 130-му сонету Шекспира).
Начинает Высоцкий с полемики с Шекспиром. У Шекспира первая строка: Я жить устал. Смерть, подари покой (Tired with all these, for restful death I cry). У Высоцкого же первые две:
Я не люблю фатального исхода.
От жизни никогда не устаю.
Но далее оказывается, что не любит Высоцкий то же самое, что и Шекспир.
Шекспир:
And needy nothing trimm’d in jollity
(то, как в почете полное ничтожество живет)
* * *
Высоцкий:
Я не люблю уверенности сытой
* * *
Шекспир:
And gilded honour shamefully misplaced
(и золотая честь становится позорно неуместной)
* * *
Высоцкий:
Досадно мне, что слово «честь» забыто
* * *
Шекспир:
And captive good attending captain ill
(и пленное добро прислуживает начальственному злу)
* * *
Высоцкий:
Я не люблю насилье и бессилье
Сонет 73
Во мне увидишь это время года:
стоят в руинах желтые леса,
на галереях хоровых под сводом,
еще приятны птичьи голоса.
Увидишь, что, как сумерки заката,
мерцая, погасаю пред тобой,
и ночь меня вбирает без возврата —
вторая смерть, что всем дает покой.
Я, как костер на юности золе,
которому гореть осталось мало,
и жизнь моя развеется во мгле,
тем выжжена, что прежде вдохновляло.
Увидишь – так люби сильней тогда,
как то, с чем расстаешься навсегда.
В очередной раз переводчики заменяют все оригинальное у Шекспира на «общепоэтическое». В известных мне переводах что-то похожее на шекспировскую «архитектурную» метафору bare ruined choirs, where late the sweet birds sang (пусты разрушенные хоры, где еще недавно сладко пели птицы) воспроизвел лишь Финкель: по сучьям – разоренным хорам, где лишь вчера стоял немолчный гам. Хотя с хоров обычно доносится именно что сладкое пение, а не немолчный гам. Фрадкин же «подарил» Шекспиру умчались звоны свода, как будто колокола висят внутри храма.
Вместо четкой шекспировской метафоры ночь – вторая смерть лишь Финкель воспроизводит более-менее адекватное: ночь его уносит на закланье – суровой смерти пасмурный двойник. (Надо бы двойница). Хотя закланье – чистая отсебятина. У Шекспира, напротив, смерть seals up all in rest (всех укутывает покоем).
Из шекспировского fire that on the ashes of his youth doth lie (костра на пепле (золе) юности) у всех, кроме Фрадкина, вылетает слово юность и вместо оригинальной метафоры остается банальное: у Чайковского – огонь, который гаснет в пепле прошлых дней, у Маршака – ровно то же, у Финкеля – пепел охладелый, чуть видный след угасшего огня.
У Фрадкина же, несмотря на то, что жизнь… сожжена дотла, кровеносная система уцелела: в твоей крови все пламенней прощальный жар любви.
Сонет 90
Возненавидишь? Так давай сейчас,
когда мои труды распяты
