Стигматы - Колин Фалконер

— Не мне судить.

— Вы оба сумасшедшие! — закричала Жизель. Она подобрала юбки и убежала вверх по лестнице в свою спальню.

Рено выдохнул. Бедный парень. Всего восемнадцать лет, а это его первый бой. Он держался весьма достойно.

— Спасибо, Рено. Это было смело. Теперь можешь говорить открыто.

— При всем уважении, сеньор, вы совсем с ума сошли?

— При всем уважении, оруженосец Рено, это ты посоветовал мне навестить старуху.

— Она живет в Пуасси, а не в Стране Ок.

— Я не собираюсь ждать и смотреть, как он умирает. Ты слышал, что сказала карга. Она говорит, там есть женщина, которая может исцелять руками.

— Даже если это правда, мы въедем в самый разгар войны. Северная армия движется к Безье и уже разорила большую часть Юга. На дорогах разбойники, а солдаты графа Тулузского нападают на любых северян без должного сопровождения. И если мы не будем носить крест крестоносца, нам будет грозить опасность с обеих сторон.

— Я бывал на войне. Я доставлю нас туда и обратно.

— Я бы никогда не усомнился ни в вашей храбрости, ни в вашем мастерстве, только в причине, по которой вы подвергаете их такому испытанию. И знаете, даже если мы найдем эту женщину, даже если все, что говорит о ней карга, правда, что не доказано, даже тогда… как мы убедим ее вернуться с нами сюда, в Верси?

— Я ей заплачу. А если этого будет недостаточно, мы можем похитить ее со всей деликатностью, как ты сделал сегодня утром с ведьмой. Всегда есть способ что-то сделать.

— А как же ваши обязанности здесь?

— Ты думаешь, госпожа Жизель не справится с повседневным управлением этим замком и поместьем? Ей быстро наскучивает музыка и рукоделие. Ей понравится примерить на себя мантию правосудия Верси; через несколько недель в радиусе пяти лье не останется ни одного бродяги, который не сидел бы в колодках. Она будет строже со слугами, чем я, повара и служанки скоро будут дрожать за свою жизнь.

Рено снял свои верховые перчатки и хлопнул ими по каминным щипцам.

— Могу я говорить свободно?

— Я думал, ты и так говоришь.

— Просто… я думаю, вы заходите слишком далеко. Смерть неизбежна для каждого из нас. Это выходит за все рамки разумного.

— Тебе восемнадцать, не так ли, Рено?

— Да, сеньор.

— Слишком молод, чтобы так много знать о жизни. И у тебя есть дети?

— Вы знаете, что нет.

— Тогда ты не можешь понять, что значит стоять перед угрозой потерять одного из них. Когда у тебя будет сын, тогда и будешь судить о моем разуме. Но поскольку у тебя его нет, я прошу тебя готовить людей и лошадей. Завтра мы едем на юг. Мы собираемся найти эту Фабрицию Беренжер и привезти ее сюда, чтобы она возложила свои волшебные руки на моего мальчика. Это мое последнее слово.

XXXV

В день отъезда ему пришло в голову, что он, возможно, никогда больше не увидит своего сына. Он отбросил эту мысль. «Я больше не потерплю неудачи». Он наклонился и поцеловал мальчика в щеку. Тот едва шевельнулся.

— Он должен быть жив, когда я вернусь, ты поняла? — сказал он испуганной служанке, выходя из комнаты, словно она могла что-то с этим поделать.

Снаружи заря окрасила холодное небо охристым ободком; свет просачивался в день, как пятно. В нишах воротной башни все еще горели факелы. Легкие струйки пара поднимались от храпящих и пританцовывающих лошадей. Они взяли пальфреев ради выносливости, самых сильных меринов и кобыл — ради скорости.

Конюхи вывели каштанового араба Филиппа, пегую кобылу для Рено, а затем несколько коренастых лошадок, навьюченных их скромным багажом.

Появился Рено, плащ наброшен на короткую кольчугу, шлем под мышкой.

— Где госпожа Жизель? — спросил он.

— Она не выходит из своей спальни.

— Вы попрощались?

— Она швырнула мне в голову ночной горшок, когда я увернулся за дверью. Если это можно назвать прощанием, то да, мы расстались.

Звенели ножны и доспехи; блеск копья поймал первые лучи солнца. Отправляясь на войну или на охоту, Филиппа всегда волновал звон уздечек и сбруи, запах лошадей и кожи.

— Почему ты так угрюм, Рено?

— Сеньор, я считаю это серьезнейшей ошибкой. Но я последую за вами куда угодно.

— Очень хорошо, тогда в путь. Чем скорее мы отправимся, тем скорее найдем эту даму чудес.

XXXVI

Аббатство Монмерси

в Монтань-Нуар, Страна Ок

Мертвый ребенок, сунутый ей в лицо, маленький и серый. Иссохшая рука. Молодая женщина с вывалившимся языком, на руках двух дюжих парней, возможно, ее сыновей; другой мужчина, покрытый язвами. «Помоги мне, помоги мне». Целый мир в нужде.

Мужчина с дикими глазами прижал ее к стене.

— Моя жена умерла. Ты сказала, что исцелишь ее!

Толпа хлынула вперед.

— Ты сказала, что исцелишь ее!

Сестра Бернадетта посохом оттеснила их.

— Возвращайся внутрь! — крикнула она Фабриции.

— Но я им нужна, — сказала та.

— Возвращайся внутрь!

Привратница, сестра Мария, втащила ее за ворота. Сестра Бернадетта последовала за ней, и они вместе с привратницей захлопнули ворота и заперли их на засов.

Бернадетта прислонилась к стене, чтобы отдышаться. В суматохе она потеряла свой головной убор, и ее волосы, темно-каштановые, но прорезанные седыми прядями, спутались на лице. Она поправила убор и разгладила свою рясу.

— Грубиян, — пробормотала она.

— Я никогда не говорила, что могу кого-то исцелить, — сказала Фабриция. — Я никогда никому ничего не обещала.

— Не обращай на него внимания.

— Я подожду здесь немного; они не уйдут, пока я не возложу на них руки.

Бернадетта взяла ее за руку.

— Нет, Фабриция, сегодня ты туда не выйдешь. Пусть ждут. Даже больные должны научиться вести себя прилично. — Заместительница настоятельницы была высокой, худой женщиной с мягким голосом и твердой решимостью.

— Они тебя не обидели? — спросила ее сестра Мария.

Фабриция покачала головой, нет.

Она последовала за сестрой Бернадеттой обратно в трапезную, делая два шага на каждый ее один. Они прошли мимо фруктового сада, где сливовые и грушевые деревья гнулись под тяжестью плодов,